В дверь постучали резко, настойчиво. Виктория вздрогнула — она не ждала гостей. Открыв, увидела высокого мужчину с тёмными глазами и сдержанной, почти торжественной манерой держаться.
— Реваз, — коротко представился он, слегка склонив голову. — С Олегом вместе сидели. Привёз кое‑что от него.
Виктория поспешно пригласила его в дом. В руках у Реваза был небольшой свёрток, бережно обёрнутый чистой тканью.
— Он сделал это сам, — сказал Реваз, разворачивая ткань. — Сказал: «Передай Вике и Артёму. Однажды мы улетим на нём».
Перед ними лежал деревянный самолётик — аккуратный, с тщательно выточенными крыльями и хвостом. Дерево было отшлифовано до мягкости, а на боку тонкой резьбой выведено: «Вика + Артём + Олег».
Артём, до этого молча наблюдавший из‑за спины матери, осторожно взял самолётик в руки.
— Папа сам сделал? — прошептал он.
— Сам, — кивнул Реваз. — В мастерской. Говорил, что думал о вас, когда резал.
Виктория почувствовала, как к горлу подступает комок. Она провела пальцем по гладкой поверхности крыла.
— Спасибо, что привезли… Это так важно для нас.
Реваз лишь молча кивнул. Его глаза, казалось, видели что‑то далёкое, своё.
— Проходите, пообедайте с нами, — предложила Виктория, стараясь скрыть дрожь в голосе. — У нас суп и хлеб домашний.
Он не стал отказываться. За столом разговор шёл тихо, почти шёпотом. Реваз рассказывал немного — больше о быте, о распорядке, о том, как Олег держится. Ничего лишнего, ничего, что могло бы добавить боли. Только факты, только то, что давало надежду.
— Он сильный, — сказал Реваз, допивая чай. — И ждёт. Каждый день.
После обеда он поднялся, надел куртку.
— Мне пора. Если что — знаете, где меня найти.
Виктория кивнула. Она хотела сказать что‑то ещё, но слова не шли. Только протянула руку — он пожал её крепко, по‑мужски.
Когда дверь за ним закрылась, Артём прижал самолётик к груди.
— Мам, а мы правда когда‑нибудь улетим на нём?
Виктория обняла сына, глядя на деревянную игрушку в его руках.
— Правда, — сказала она тихо. — Обязательно улетим.
Самолётик поставили на полку, на самое видное место. Он стал не просто поделкой — символом. Напоминанием, что где‑то далеко, за высокими стенами, их ждут. И что однажды — обязательно — они снова будут вместе.
* * *
Виктория открыла дверь и замерла на пороге. На лестничной клетке стояла женщина — статная, с гордой посадкой головы, в строгом чёрном пальто. В глазах — ни тени смущения, лишь спокойная твёрдость.
— Манана, — представилась она, чуть склонив голову. — Медсестра с зоны. Я… знаю Олега. Приехала поговорить.
Виктория молча кивнула, пропуская гостью в квартиру. В кухне повисла тяжёлая тишина. Манана сняла перчатки, положила на стол небольшой пакет.
— Вот, передала из больницы. Витамины. Олег просил… чтобы вы принимали.
Виктория не прикоснулась к пакету. Смотрела на гостью — красивую, уверенную, с этими тёмными, пронзительными глазами. Внутри всё сжималось от боли, но она заставила себя спросить ровно:
— Вы с ним… спите?
Манана не отвела взгляда. Не стала юлить, оправдываться.
— Да.
Короткое слово, как удар. Виктория сжала край стола, чтобы не дрогнуть.
— Почему вы мне об этом говорите?
— Потому что он вас любит. И сына любит. Я не хочу, чтобы вы думали, будто он… забыл вас.
— А как же любовь? — тихо спросила Виктория. — Как же верность?
Манана вздохнула, провела ладонью по скатерти, словно сглаживая невидимые складки.
— Здесь всё по‑другому. Там, за стеной, другие правила. Ему нужно чувствовать, что он… жив. Что он мужчина. Я даю ему это. А вы — его душу. Его будущее.
Виктория закрыла глаза. В голове крутилось: «Он с ней… он прикасается к ней… а я тут, одна, с сыном…»
— Вы думаете, я не страдаю? — вдруг тихо сказала Манана. — Думаю, что он уйдёт к вам, а я останусь. Но я выбираю это. Потому что ему нужно выжить. А я… я просто женщина, которая может помочь.
В дверях появился Артём. Замер, глядя на незнакомую тётя.
— Мама, ты плачешь?
Виктория быстро вытерла щёки, улыбнулась.
— Нет, солнышко. Это просто… пыль в глаза попала.
Манана поднялась.
— Я пойду. Просто хотела, чтобы вы знали правду. Не из жестокости. А чтобы… не строили иллюзий.
Когда дверь за ней закрылась, Виктория опустилась на стул. Боль рвала грудь, но где‑то глубже, под ней, теплилось странное чувство — не гнев, не ненависть, а… понимание. Горькое, тяжёлое, но настоящее.
Артём прижался к ней.
— Мам, она странная. Но глаза добрые.
Виктория обняла сына, глядя в окно, на угасающий закат.
«Он жив, — подумала она. — Он дышит, чувствует, любит… и ждёт. А я должна быть сильной. Для нас троих».
Она не знала, правильно ли это. Но знала одно: пока они помнят друг о друге, пока верят — у них есть будущее. Даже если сейчас оно пахнет болью и терпким грузинским акцентом.