Дом смотрел на мир потухшими глазами-окнами. Резные наличники, обрамляющие их, покосились, потрескались от времени и словно нависшее веко сползли вниз. Человеку с богатым воображением могло показаться, что дом устало прикрыл глаза и наблюдает за редкими прохожими из-под опущенных век. Но наблюдает не с интересом, а с безразличием, как уставший от жизни старик, повидавший на своём пути все перипетии судьбы.
Тесовая двускатная крыша у конька поросла мхом. Доски местами прогнулись от тяжести времени и выпавших на их век снега. Кое-где виднелись заплатки рубероида. Казалось, что крыша слишком тяжёлая для стен. Как будто на ребёнка с хрупкими плечами надели толстый тулуп, и он стоит, согнувшись от его тяжести.
Низкое крыльцо недовольно проворчало, когда не него наступили уверенные мужские ноги. Широкие доски под ними напружинились, заскрипели. Но мужчина не обратил на них внимания. Повозившись с навесным замком, он вошёл в сени и подождал, когда глаза привыкнут к темноте. Помня бабушкины слова, нащупал на правой стене выключатель и щёлкнул им. Сени осветились тусклой лампой.
Максим отметил, что в углу висят пучки из каких-то трав. «И как только они до сих пор не осыпались?» — мелькнул в голове вопрос и тут же растворился и ворохе других мыслей. Наклонивший под низкой притолокой, молодой мужчина вошёл внутрь.
Внутри дом был таким же, как снаружи: уставшим, с потрескавшейся побелкой на старой печке, обшарпанной скамейке в углу, покосившейся полкой на стене, запахом пыли и вещами, которые и выкинуть жалко, и с собой брать не хотелось. Несмотря на то что дом был старым, и вот уже две зимы здесь никто не жил, сырости в нём не было. Построен он был давно и был втрое старше Максима.
В доме царила какая-то особая тишина, густая, уютная. Максим подошёл к старым настенным часам с боем и дотронулся до подвеса из гирь. Те плавно качнулись из стороны в сторону, словно само время — размеренно и спокойно.
Дом принадлежал бабушке Дусе. Бабулю два года назад перевезли в районный центр в сорока километрах отсюда. Обслуживать себя ей было тяжело, ноги опухали, становились тяжёлыми, словно в них насыпали мокрый песок. Глаза, как окна этого дома смотрели на мир, устало и размыто. Даже в очках бабушка почти ничего не видела. Дети, несмотря на протесты матери, решили забрать её к себе. Переехать сюда ни у кого не было возможностей: работа, внуки, огороды.
Два года дом пустовал, а вот сейчас решили его продать. Потому как деньги очень нужны. Они всегда нужны, но сейчас вдруг стало нужно много и разом. Максим решил жениться и планировал переехать с женой в город, и нужно решать вопрос с жильём. Поэтому подумали-подумали и решились. Участок ровный, хороший, рядом лес и речка. На завтра Максим договорился встретиться с риелтором, а сегодня решил приехать сам, оценить обстановку. Бабушке Евдокии пока ничего не говорили.
Максим прошёлся по дому, заглянул в шкафы на кухне и комнате. На полках старенького серванта ровным рядком стояли книги, которые наверняка лет двадцать никто не брал в руки. Тут же рядом помутневшая от времени посуда и какие-то статуэтки. Мужчина потянул на себя узкий выдвижной ящик. На дне лежала фотография. Видимо, выпала из альбома и осталась незамеченной. Максим взял её и подошёл к свету.
Странно, но фотография не пожелтела от времени: чёрно-белая, резкая, безжалостно чёткая. Максим узнал этот дом и эту печку. И понял, кто изображён на карточке.
Дед Григорий. Его родной дед, которого он никогда не видел.
Дед сидит на простом деревянном табурете, прислонившись к белёной стене печки. Стена неровная, шершавая, но на солнце кажется ослепительной.
Дед Гриша в гимнастёрке, расстёгнутой на одну пуговицу у горла, и в брюках, одна штанина которых аккуратно подвязана ниже колена. Там, где должна быть нога, только складка ткани.
Но смотришь не ноги, а на лицо. Ему здесь столько же лет, сколько Максиму сейчас. Лицо молодое, но уже мужское, заматеревшее. Оно как будто высечено из гранита: скулы, твёрдый подбородок, прямой нос. Дед Гриша не улыбается, но и не грустит. Его глаза — тёмные, глубокие, смотрят куда-то поверх объектива, в точку на горизонте, которую видит только он. В них нет ни вызова, ни жалости к себе. Есть спокойное, тяжёлое, как свинец, знание. Знание цены.
А вокруг — жизнь. Справа от табуретки, возле самой печки растянулась на полу кошка, и видно, как к её боку присосалось четыре пушистых комочка, вытянув куцые хвостики. Из окна льётся свет, и Максим как будто видит пылинки в этом луче. Он любил рассматривать их в детстве. Когда просыпаешься, солнце уже ярко светит в окно, а тебе никуда спешить не надо, лежишь и смотришь на танец пылинок. Чуть дунешь — они разлетаются, а потом снова выстраиваются в ровный ряд.
Слева от дедушки, возле печки девушка в косынке и цветастом платье. В руках ведро, а на щеках ямочки. Наверное, это бабуля Дуся. Сейчас уже и не понять... Но Максим вдруг слышит её звонкий смех.
Слышит, как лает за окном собака и кукарекает петух. Чувствует как греются от солнца стены дома. За стенами этого дома — мир. Мир, который он, дед Григорий, отстоял. Мир, который теперь он, Максим, обойдёт на своих двоих ногах. А деда Гриша отстучал костылём. Максим вдруг вспомнил семейные истории о том, как дедушка, вернувшись с войны без ноги, отстраивал заново полуразрушенный родительский дом. Как бабушка в свои восемнадцать вышла за него замуж. И никогда дед не жаловался на увечье, только говорил, что будто бы ноет, несуществующая уже, нога. Их огород всегда был засеян вовремя, урожай собран до осенних дождей. Гораздо позже деду поставили протез, который и помогал, и мучил одновременно. Но дед выдюжил и это. Тому, кто справился с войной, кто отстоял свою землю и вернулся, чтобы строить жизнь, не жаловаться на протез.
И почему-то на этом фото дед Григорий не выглядит героем. Нет, он не герой, но он и не инвалид, вызывающий жалость. Он — граница. Граница между войной, которая отняла у него плоть, и миром, который он отстроил заново. В его взгляде ни капли злости или ненависти, только достоинство и желание жить. Такое жгучее и сильное, каким бывает пайка хлеба в блокадном Ленинграде или глоток воды, когда вылез из-под обстрела. И эта фотография — не момент, а история тех мгновений, которые будут после. Мгновения, ради которых он ушёл на фронт в неполные двадцать один, а вернулся спустя три года седым. Но он вернулся туда, где родился, туда, где его земля, и туда, где дышится легче всего. Вернулся для того, чтобы продолжить жизнь, оставить после себя след и вопреки всем врагам быть счастливым. Пить на кухне чай, косить в июле сено, радоваться первенцу и учить забивать гвозди сына, и строить, строить будущее своими руками.
Максим долго смотрел в глаза деду, смотрящие на него из далёкого 1947-го, и понимал, что дом он этот не продаст. Он снова вдохнёт в него жизнь. Сделает так, что здесь будет звучать детский смех, а бабушка никогда не узнает, какую участь они вдруг приготовили для дома.
Он огляделся. Но смотрел на стены, печку и убранство дома новыми глазами. Глазами полноправного хозяина. И, может быть, ему почудилось, но как будто в тишине прозвучал вздох облегчения. Дом расслабленно выдохнул.
Неизвестно есть ли жизнь после того, как душа покидает тело. Но ясно одно: даже сейчас дед Григорий отстоял свой родной дом.
~~~~~~~~
С понедельником, друзья мои! Если рассказ кончился, а кофе ещё нет, то вот ещё рассказы:
Пусть ваш кофе будет вкусным, а день прекрасным.