рассказ. Заключительная глава 5.
Возвращение домой стало началом чего-то нового. Клавдия, впустив в свой дом усталого Геннадия с его маленьким сыном Богданом, словно открыла дверь не только для них, но и для собственного спасения.
Мальчик, измученный дорогой, клевал носом, его крошечные кулачки бессознательно терли глаза, а взгляд, осоловевший от усталости, с трудом фокусировался на окружающем мире.
Горница, которую она им отвела, встретила их тишиной и чистотой. Воздух в ней был напоен свежестью и тонким, успокаивающим ароматом мяты — той самой, что Клавдия собирала в своем огороде для вечернего чая. Она любила готовить травяной чай и наслаждаясь им, получала огромное удовольствие.
Комната, светлая и уютная, хранила следы ее одинокой жизни. Кровать, сработанная мастеровитым дядькой Платоном, старый скрипучий шкаф его же рук дело, да круглый стол под красной скатертью. Эта скатерть была живой памятью, обожженной страшным прошлым — единственной вещественной нитью, связывавшей ее с родным домом, с отцом, матерью и бабушкой, что погибли в огне. Она отстирала ее от сажи и слез, и она же стала болью и памятью для ее последующей горькой жизни.
Даже замужество за Мироном не заполнило пустоты, оставленной той потерей.
Годы шли, надежда на ребенка оставалась несбыточной молитвой, а любовь превращалась в терпеливую, унизительную привычку к предательству. Столько раз она прощала измену Мирону и старалась закрывать на все это глаза. И лишь сегодня, решилась, увидев все окончательно и бесповоротно, она ощутила не горечь, а странное, почти физическое облегчение. Камень, давивший на сердце, рухнул и рассыпался , превратившись в прах.
В усталом, «побитом жизнью» лице Геннадия она узнала свою родственную душу — и, не раздумывая, бросилась в эту пучину, предложив ему свой кров. Это был жест отчаяния и одновременно — первый по-настоящему свободный поступок в ее жизни. Хотелось просто отрезать путь Мирону назад. Не хотелось больше его возвращения, как все эти годы. Клавдии просто захотелось хоть чуточку уважения к себе и любви, как к женщине.
Богдан заснул мгновенно, едва коснувшись чистой постели. Клавдия, с нежностью глядя на его безмятежное личико, поправила одеяло, и ее ладонь сама собой легла на его шелковистые волосы. В этой тишине прозвучал тихий скрип половицы. Она испуганно обернулась назад.
Позади стоял Геннадий.
В его глазах, уставших и влажных, читалась такая бездна усталости и благодарности, что Клавдии не потребовалось никаких слов.
Его сбивчивое : «Я так устал» развязало узел чужой и своей боли. Она подошла и обняла его, и этот жест был лишен страсти — лишь бесконечное человеческое сострадание к нему . Его небритая щека кольнула слегка ее кожу, когда он, смущенно, поцеловал ее в щеку.
Она тихо рассмеялась — и вывела его из комнаты, где спал ребенок.Стараясь не нарушить крепкий его сон.
«Давай истопим баню», — просто сказала она в сенях, с улыбкой на губах. И они пошли вместе таскать воду, растапливать печь, смывая с себя тяготы долгого дня и, казалось, слои прежней, несчастливой жизни.
Легкий пар бани смыл не только дорожную грязь. С ним ушла и их общая скованность. За ужином, а потом в долгих ночных разговорах, они выкладывали друг другу свои истории, как вынимают старые, истертые фотографии — осторожно, боясь задеть за самое больное. Они не утешали, а просто слушали, и в этом молчаливом понимании рождалось доверие, глубже любой страсти.
«Где же ты была раньше?» — спросил он как-то, и его жесткая ладонь нежно коснулась ее щеки.
«Наверное, ты просто плохо меня искал», — прошептала она в ответ, и оба заулыбались счастливой, почти невероятной улыбкой.
Касаясь ее лица и шеи, Геннадию хотелось большего, но он понимал, что это слишком ещё рано.
Прочитав все в его глазах и не удивившись этому,
Клавдия попросила его не спешить. Он согласился, потому что сама возможность быть рядом была уже для него особым даром. Их глаза наполнены были счастьем и любовью.
Он ушел спать к сыну, а Клавдия, оставшись одна, впервые за много лет уснула мгновенно и без тревожных снов.
Жизнь наладилась с тихой, будничной быстротой.
Геннадий устроился в колхоз водителем. Богдан, которого Клавдия с материнской нежностью опекала с самого утра, с радостью бежал в детский сад в новых, купленных ею ботиночках.
Дом наполнился иным смыслом: теперь в нем ждали друг друга, встречали с работы, делились мелочами дня. Для маленького Богдана Клава стала «мамой» — словом, в котором слились понятия дома, безопасности и безусловной любви. Она привязалась к малышу и относилась к нему с большой заботой и нежностью.Временами ей казалось, что это ее кровный сын и она его сама родила.
Через два месяца они тихо, без лишней суеты , расписались в сельском совете . Сыграли скромную свадьбу для своих — колхозных девушек и соседок, пригласив знакомых и друзей.
Лишь двое отсутствовали: Зойка и Мирон.
Их жизнь за стенами этого счастливого дома катилась под откос, выливаясь в бесконечные ссоры, измены и беспробудное пьянство. Мирон, теряя человеческий облик, уже только проклинал тот день своей роковой ошибки, когда ушёл снова от Клавдии. Зойка стала постоянно уходить в загулы и изменять Мирону.
А еще через месяц судьба преподнесла Клавдии последний, самый щедрый дар, который она ждала все эти годы . Она узнала, что беременна.
Известие это застало ее врасплох: долгие годы бесплодных молитв откликнулись теперь, когда она уже перестала просить об этом Господа.
Она плакала, прижавшись к груди Геннадия, а он, сияющий, молча гладил ее шелковые волосы.
Даже суровая соседка Макаровна, узнав новость, прослезилась и перекрестилась, прошептав: «Слава Богу!».
Через девять месяцев в доме Сенчиных — а теперь они были уже семьей — родилась девочка. Назвали ее Аглаей. И счастье, уже поселившееся в этих стенах, обрело завершенность и полноту.
Оно было не буйным и громким, а глубоким и прочным, как корень старого дерева. Оно жило в тепле печки, в смехе детей, в понимающих взглядах через стол, в тихих разговорах после того, как дети засыпали.
Прошлое, горькое и обжигающее, осталось позади. Оно не было забыто — оно просто перестало быть болью, превратившись в часть истории, которая привела их к этому порогу. К порогу дома, где наконец-то царили мир, любовь и тихая, некрикливая радость от самого простого: от того, что они вместе, что они дома, что они — семья.
. Конец.