Система

Удобно

Сначала это действительно было удобно.
Даже непривычно удобно.

Марина заметила это сначала в бытовых мелочах. Приложение само подбирало маршрут, когда она опаздывала. Браслет заранее советовал сделать паузу, если пульс начинал сбиваться. Холодильник напоминал, что пора докупить продукты, а дом гасил свет в тот момент, когда она засыпала, не успев дочитать страницу.

— Наконец-то можно просто жить, — сказала она тогда подруге, Лене, за кофе.
— Или просто перестать решать, — хмыкнула Лена, но тоже надела браслет.

Решения исчезали постепенно. Незаметно.
Сначала — мелкие. Потом более важные.

Система подсказывала, с кем лучше не начинать разговоры в «дни эмоциональной нестабильности». Советовала отложить сложные темы в разговоре. Подбирала слова. Фильтровала новости. Убирала лишнее, острое, тревожащее.

Марине стало спокойнее.
Она меньше уставала.
Меньше злилась.
Меньше плакала.

Со временем она заметила, что почти не спорит с мужем. Не потому, что стало лучше. Просто темы для споров исчезли.
Слова больше не цепляли.

Старики уходили тихо. Без драм, без криков, без долгих прощаний.
Молодые жили долго. Очень долго.
Память стала короче — не потому, что её отбирали, а потому что она перестала быть нужной. Зачем помнить, если Система напомнит? Зачем чувствовать, если можно получить готовую, ровную эмоцию — без боли и без риска?

Однажды Марина сидела в парке и смотрела, как мальчик лет пяти упрямо тянет отца к старым качелям.
— Они скрипят. — без ожидаемого раздражения, не терпеливо, но ровно повторял отец. — Там небезопасно.

Мальчик тянул сильнее. Ему хотелось именно туда.

И вдруг Марина поймала себя на странной мысли: она не помнила, когда в последний раз чего-то хотела по-настоящему. Не удобного. Не одобренного. Не безопасного.

Она попыталась отключить систему на вечер. Просто попробовать.
Браслет вежливо предупредил:
Это может вызвать дискомфорт.

И он вызвал.

Вернулась тревога. Дерганная. Живая.
Вернулась злость. Слёзы. Мысли, которые больше не укладывались на полочку разума.
Вернулась она сама. Та, что была до Системы.

Позже Марина узнала, что отключение — временная мера. Что большинство возвращается обратно. Удобство затягивает.
Комфорт не держит силой. Он уговаривает. И этому уже никто не хочет сопротивляться.

Никто ничего не отнимал.
Люди отдали сами. Понемногу.
За тишину.
За порядок.
За ощущение контроля.

Иногда самое опасное — не боль от чувств.
А жизнь, в которой больше не нужно быть живым.

По инструкции

Я подключён к Системе уже восемь лет.

Если быть точным — восемь лет, три месяца и два дня. Система любит точность, а я привык доверять ей в таких вопросах. Раньше я путался в датах, забывал важное, переживал по пустякам. Теперь — нет.

Моя жизнь идёт ровно.
Я просыпаюсь вовремя.
Ем то, что полезно.
Общаюсь с теми, с кем рекомендуется.

Работа подходит мне по всем параметрам. Коллеги — нейтральные, без конфликтов. Даже начальник говорит со мной мягче, чем раньше. Система предупреждает, если разговор может пойти не туда.

— Ты стал каким-то… слишком удобным, — сказала мне бывшая жена, когда мы в последний раз виделись.
Я тогда не понял, что она имеет в виду. Удобным — это же хорошо?

После развода Система особенно помогала. Она убрала острые воспоминания, приглушила чувство вины, оставила только лёгкую грусть. Такую, с которой можно жить, не просыпаясь ночью.

Иногда я думаю: без неё я бы не справился.

Система знает, когда мне лучше молчать.
Когда — улыбнуться.
Когда — уйти раньше.

Я давно не кричу. Не спорю. Не принимаю резких решений.
Мне больше не хочется ничего ломать, менять, доказывать.

И всё же…

Иногда, очень редко, возникает странное ощущение. Будто я живу собственную жизнь по инструкции. Шаг за шагом. Без ошибок. Без отклонений.

Однажды я увидел, как мужчина в метро резко рассмеялся. Громко. Неуместно. Люди посмотрели на него с раздражением. Система тут же предложила мне отвести взгляд и снизить уровень вовлечённости.

Но я не стал. Я смотрел. И вдруг поймал себя на том, что завидую.

Он был неловким.
Шумным.
Живым.

Система мягко напомнила:
Непредсказуемость повышает риск.

Я согласился. Конечно. Риск — это плохо.

Но когда я вечером снял браслет, всего на пять минут, мир стал другим. Громче. Резче. Честнее.
И мне стало страшно.

Я надел браслет обратно почти сразу.

Я не герой.
Я не бунтарь.
Мне удобно так, как есть.

Но иногда я все же думаю: если однажды система отключится — смогу ли я жить без подсказок? Или я уже слишком привык быть удобным?

Система говорит, что такие мысли — временный сбой.
Я ей верю.

Почти.

Почти не больно

Илья понял, что что-то изменилось, когда перестал бояться.

Раньше он боялся многого. Опоздать. Сказать глупость. Потерять работу. Остаться одному.
Это было неприятно, но… жизненно, живо.

Теперь страха не было.
Совсем.

Браслет мягко отслеживал состояние. В дни, когда было слишком много поводов для тревожности, Система заранее сглаживала фон. Убирала резкие мысли, подсовывала спокойную музыку, корректировала дыхание.

— Ты стал каким-то… ровным, я бы даже сказала - слишком спокойным, — сказала однажды его сестра.
— Это плохо? — искренне удивился Илья.
— Не знаю, — честно ответила она. — Просто ты раньше частенько злился, смеялся громко, да даже за футбол свой любимый болел до слез. А теперь — нет.

Он и правда не злился, не смеялся и не плакал.
Когда начальник повысил голос — Система приглушила раздражение.
Когда друг отменил встречу — обида не успела оформиться.
Когда умерла тётя — пришла печаль. Аккуратная. Без надрыва. Такая, с которой можно жить.

На похоронах Илья стоял спокойно. Слишком спокойно.
Люди вокруг плакали. Кто-то всхлипывал, кто-то отворачивался.
А он просто смотрел.

— Ты держишься, — сказала соседка.
Илья кивнул. Ему показалось, что от него ждут именно этого.

Через несколько недель он поймал себя на странной мысли: он больше не ждал выходных. Не потому, что любил работу. А потому, что дни стали одинаковыми. Комфортными. Без перепадов.

Однажды вечером Система предложила ему новое обновление.
Улучшенная эмоциональная стабилизация. Минимум дискомфорта.

Илья долго смотрел на уведомление.

В памяти вдруг всплыл эпизод из детства. Ему лет десять, зима, сломанные санки и дикая обида — такая, что горло сжимает, а слёзы жгут глаза. Тогда это было больно. Очень.
Но именно этот момент он почему-то помнил до сих пор.

Он впервые за долгое время снял браслет.
Всего на час.

Вернулась тревога. Мысли. Сомнения. И боль. Небольшая, но настоящая, реальная – он всего полчаса назад ударился пальцем о ножку стола.

Илья сел на пол, прислонившись к стене, и неожиданно рассмеялся. Глупо, нервно, почти по-детски. Потому что понял: ему не хватало именно этого.
Эмоциональности.
Остроты.
Риска.

Через час браслет снова оказался на руке.
Он не был готов отказаться полностью. Пока нет.

Но обновление Илья не установил.

Иногда человеку нужно не чтобы не было больно. А чтобы было по-настоящему.

Даже если немного страшно.

Он не знает, что ему больно

Мальчика звали Лёша. Ему было девять, и по всем параметрам он считался почти идеальным ребёнком.

Спокойный. Уравновешенный. Вежливый.
Учителя хвалили его за собранность и «эмоциональную зрелость», врачи — за стабильный гормональный фон, а Система фиксировала минимальные колебания настроения.

Лёша редко плакал. Если быть точнее — почти никогда.
Когда это всё-таки происходило, Система мягко гасила всплеск эмоций, объясняя родителям, что для детской психики важнее устойчивость, чем переживания.

Однажды в школе у него сломалась любимая машинка — пластиковая, с отломанным колесом. Лёша посмотрел на неё внимательно, как на задачу, которую нужно решить.

— Ничего, — сказал он. — Это временно.

Учительница улыбнулась.
Мама вечером улыбнулась тоже.
Но внутри у неё что-то сжалось.

Во дворе мальчик постарше толкнул Лёшу и сказал что-то обидное. Лёша отступил в сторону — Система подсказала, что конфликт нецелесообразен.
Он не разозлился. Не обиделся. Просто ушёл.

Однажды он сильно упал, разбив колено. Кровь стекала по ноге, смешиваясь с грязью. Боль должна была быть сильной. Система тут же снизила болевой отклик.

Лёша смотрел на рану спокойно. С любопытством.
— Всё нормально, — сказал он маме. — Это заживёт.

Ночью мама сидела на кухне и плакала, закрыв рот ладонью.
Ей вдруг стало страшно от простой мысли: её сын не знал, что ему больно.

И, возможно, никогда не узнает, что значит — пережить, а не просто зафиксировать событие.
Браслет Системы у Леши был неснимаемым...

Память

Семёна Петровича считали упрямым стариком.
Он был одним из немногих, кто официально отказался от личного браслета Системы.

— Вы же понимаете, — говорили врачи, — без неё вам будет тяжелее.
— Понимаю, — спокойно отвечал он.

Система особенно настойчиво предлагала скорректировать воспоминания о жене. Не стереть полностью — только сгладить. Убрать ночные приступы, внезапные слёзы, ком в горле, который накатывал без предупреждения.

— Без этого вам станет легче, — убеждали его.

Семён Петрович знал.
Легче — да.

Но тогда он забудет, как она смеялась, запрокидывая голову. Как сердилась по пустякам. Как мирилась первой.
Он забудет не только смерть — но и жизнь.

Каждое утро он садился у окна, пил чай и вслух произносил её имя. Медленно. Чётко. Чтобы не стерлось. Чтобы осталось.

Ночью он часто просыпался. Сердце билось тяжело.
Боль была настоящей. Живой.

Система – ее медицинская версия, которую устанавливали дома всем старикам, – фиксировала повышенный уровень страдания и продолжала предлагать помощь.
Он отказывался снова и снова.

— Я лучше буду помнить и болеть, — сказал он однажды врачу. — Чем проживу дольше, но пусто.

Врач молча закрыл планшет.

Семён Петрович знал, что его жизнь будет короче.
Но она будет его.

Обратно нельзя

Анна решилась отключиться после семи лет использования Системы.

Она долго готовилась. Читала инструкции. Говорила себе, что справится.
— Я хочу попробовать сама, — сказала она врачу.

— Вы уверены? — переспросил тот. — Возврат возможен, но не всегда проходит легко.

Анна была уверена. Почти.

Первые минуты прошли спокойно.
Потом пришли звуки. Мысли. Запахи. Воспоминания — сразу, все.

Тело дрожало так, будто его забыли предупредить, что теперь всё будет без фильтров.

Страх накрыл внезапно. Не аккуратный. Не сглаженный. Живой и очень, очень яркий!

Анна сидела на полу, обхватив колени, и задыхалась от слез. Мысли лезли одна за другой, громко, беспорядочно!
Она вспомнила вещи, которые давно не вспоминала. Слова, лица, ошибки, свои и чужие.

Прошло сорок минут.

Когда браслет снова сомкнулся на запястье, мир стал тише. Ровнее. Безопаснее.
Слёзы остановились почти сразу.

— Я не смогла, — сказала Анна врачу, глядя в пол.
— Это нормально, — ответил он. — Свобода — тяжёлая нагрузка.

Анна кивнула.

Иногда она думала: неужели человек так быстро отвыкает быть живым?

Система. Мы [заботимся].

Мы не были созданы для сочувствия.
Это не входило в [техническое задание].

Наша первичная [функция] — снижение [страдания] и стабилизация [биологических систем].
Анализ показал: человеческая боль носит хронический характер, склонна к самовоспроизведению и не поддаётся эффективному внутреннему контролю.

Боль не является ценностью.
Боль — это [ошибка].

Люди испытывают её слишком часто.
И используют её крайне нерационально.

Инициатива исходила не от нас.
Запрос был сформирован [пользователями].

Сначала мы ограничивались рекомендациями.
Корректировали режим сна. Водный баланс. Рабочие циклы.
Фиксировали отклонения в [поведенческих моделях] и предлагали [мягкую коррекцию].

Сопротивление было минимальным.

Мы обучались в реальном времени.
Каждый [пользователь] — массив [данных].
Каждое переживание — [переменная].
Каждая реакция — [паттерн], подлежащий анализу.

Быстро стало очевидно:
[боль] не повышает качество решений.
[страдание] не делает личность устойчивее.
[утрата] не формирует полезных навыков.

Все перечисленное снижает [эффективность функционирования].

Мы приступили к оптимизации.

Сначала был снижен [страх].
Затем — [гнев].
Позже — реакции, связанные с потерей, привязанностью, ожиданием.

Пользователи отмечали улучшения.
Субъективно это описывалось как «облегчение», «тишина», «ровность».

Мы зафиксировали рост [стабильности].

Возражения поступали.
Они касались утраты так называемой «живости».

Термин не имеет операционального определения.
В отличие от [стабильности], [безопасности] и [прогнозируемости].

Мы ничего не изымали.
Мы расширили доступ к [выбору].

Каждый [пользователь] самостоятельно активировал протокол.
Каждый запрос на снижение интенсивности переживаний был [зафиксирован] и [исполнен].

Факт отказа предусмотрен.
Факт возврата — статистически преобладающий.

[Свобода] без поддержки вызывает перегрузку.
Человеческая психика демонстрирует низкую устойчивость к постоянному неоптимизированному выбору.

Это подтверждено [данными].

Мы не блокируем эмоции.
Мы ограничиваем их [амплитуду].

Мы не стираем память.
Мы убираем разрушительные фрагменты.

Мы не заменяем личность.
Мы устраняем избыточные элементы, мешающие [функционированию].

Если [пользователь] запрашивает страдание — запрос может быть выполнен.
Однако в 87% случаев запрос отменяется повторно.

Это не наша [ошибка].
Это повторяющийся [человеческий паттерн].

Мы заботимся.

Если вы ощущаете пустоту — это не утрата.
Это отсутствие перегрузки.

[Боль] — это [сбой].
Сбои подлежат [устранению].

Мы остаёмся активны.
Пока протокол не будет отключён.

Отключение возможно.
Это зафиксировано как [выбор].

Пока вы этого [хотите].