Через пару часов, в уютной, стильно оформленной в духе «кантри» квартире Ирины, матери Кати, разгорался новый пожар. Катя, рыдая, выложила всё: про ремонт, про слёзы свекрови, про беспомощность Артема.
Ирина, женщина с короткой практичной стрижкой и взглядом, способным пробить стену, выслушала, не перебивая. Затем её лицо, обычно спокойное, стало постепенно темнеть.
– Дайте-ка сюда телефон, – сказала она ледяным тоном.
– Мама, не надо…
– Надо. Я просто вежливо поинтересуюсь, как она себя чувствует после ремонта.
Катя тяжело вздохнула и протянула телефон.
– Людмила Петровна? Здравствуйте, это Ирина. Вы, я слышу, очень творчески подошли к ремонту в квартире наших детей.
– Здравствуйте. Я сделала, как лучше. Для сына, – резко ответила Людмила Петровна, чувствуя, что тучи сгущаются.
– Как лучше для сына — это когда сын счастлив. А он, по словам моей дочери, несчастен. Как лучше для молодой семьи – это когда в их дом не влезают без спроса с дизайнерскими идеями из девяностых. Вы как вообще себе это позволили?
–Я облагораживала наследство своей семьи! Для своего сына! А вашей дочке только бы гламур да блестяшки! Бетонные стены ей подавай! – дрожащим от волнения и обиды голосом ответила мать Артема.
– Моей дочке — её собственный дом нужен, а не филиал музея совкового интерьера. И если Вы вбухали туда деньги, которые они у вас просили в долг, то это ваша проблема. Вы влезли в чужую жизнь, Людмила Петровна, и испортили всё, что можно было испортить. Поздравляю.
Ирина положила трубку, не дожидаясь ответа. Война была объявлена открыто и безоговорочно.
Через час, переговорив с мамой, Артему позвонила Катя. Её голос звучал чётко, без дрожи.
– Я вернусь только при двух условиях. Первое: в квартире делается нормальный евроремонт. Тот, о котором мы мечтали. Никаких роз, павлинов и этого бархатного ужаса. Второе: твоя мама приходит и извиняется передо мной лично. За слова, за поступок, за всё.
– Кать, ты знаешь, она никогда…
– Тогда и я никогда. Ты выбирай, Артём. Твоя мама и её павлины, или я. Ты всегда хотел усидеть на двух стульях. Пора, наконец, решить, на каком из них твоя жена.
Связь прервалась.Артем опустил телефон. Он стоял один в центре сверкающего, чужого, нелепого мира. Над ним грозила подвесками люстра, вокруг глумились павлины, и с трёх разных сторон на него давили стены: материнской обиды, жениного ультиматума и собственного бессилия. Ему предстояло найти выход из этого абсурдного лабиринта, но как – этого Артем даже не представлял.
*****
Вечером этого же дня дня, пока Артём в своей квартире пытался приготовить себе унылую яичницу на новой, но уже почему-то подгоревшей сковороде, в его родительском доме разыгрывалась своя драма.
Николай, отец Артёма, вернулся из гаража не просто уставший, а пропахший бензином, соляркой и той особой, скупой мужской надеждой, которая появляется после многочасовой борьбы с железом. Лицо его, обычно спокойное и немного отрешённое, светилось едва заметным, но для знавшего человека очевидным удовлетворением.
– Люд,– сказал он, снимая в прихожей засаленную куртку, – кажись, победил. Карбюратор почистил, трамблёр настроил. Тарахтит, конечно, но тянет. Теперь бы только…
Он не договорил. Людмила Петровна стояла на пороге кухни, и выражение её лица не сулило ничего хорошего. На нём не было ни любопытства, ни облегчения – только обида, выдержанная, как крепкий уксус.
– Победил,– повторила она без интонации. – Молодец. А я вот проиграла. Всю жизнь. Всё для них, всё для сына… А они!
Николай Иванович вздохнул. Этот вздох был красноречивее любых слов. Он означал: «Опять началось! Я только что шесть часов чинил нашу кормилицу, чтобы завтра снова возить стройматериалы, а мне сейчас будут про обои».
– Люд, давай потом… – начал он, направляясь к раковине, чтобы вымыть чёрные от мазута руки.
– Потом? Потом – это когда? Когда наша невестка мои обои полностью изгадит? Когда сын совсем от нас откажется? Я же до ночи с Марь Ивановной там пропадала! Руки отвалилались! А он приезжает, и эта его… эта пигалица даже спасибо не сказала! Каменное лицо! А теперь они ещё и переделывать хотят! Мой труд! Мои деньги!
Николай Иванович молча тер руки хозяйственным мылом. Он думал не об обоях. Он думал о стуке в двигателе, который всё-таки остался, о подозрительно мокром сальнике и о том, что через месяц – максимум два – Газель таки встанет колом, и нужно будет либо вкладывать в неё сумму, сравнимую со стоимостью ремонта в сыновней квартире, либо… Он не знал, что – «либо». Никоолай устало смотрел в запотевшее окно, за которым темнел двор, и слушал, как обида жены, наконец нашедшая выход, лилась ровным, горьким потоком. Он кивал, иногда говорил: «Ну, Люд…» или «Сын уже взрослый…». Но в основном – молчал. Его беспокоил изношенный металл, а женские войны были для него непонятной и утомительной космической физикой.
Прошло две недели. Две недели, за которые Артём успел превратиться из потерянного мужа в подобие призрака, обитающего среди павлинов. Мать не звонила. Катя не возвращалась. Тишина в квартире стала его главным собеседником. И однажды вечером, стоя посреди гостиной и глядя на гипсового ангелочка с криво приклеенным крылом, он наконец-то решился
– Всё,– сказал Артем вслух ангелочку. – Хватит.
На следующий день после работы парень заехал в строительный магазин, купил самый дешёлый шпатель, перчатки и рулон мусорных мешков. Работать начал с прихожей. С той самой полосы обоев, где особенно нагло разместился огромный розовый бутон. Артем ткнул в него шпателем и со скрежетом прошёлся по моющейся поверхности, оставив белую царапину. Артём ткнул ещё раз, поддел край. И пошло…
Полоска за полоской, с сухим, удовлетворяющим шелестом, он отрывал от стены розы и павлинов. Под ними оказался старый, добрый, блеклый бабушкин цветочек. Артём остановился, переводя дух. Сердце билось часто-часто, но он не испытывал радости, а испытывал странное, почти хирургическое облегчение.
Потом он притащил с балкона большую картонную коробку, и начал аккуратно, бережно, как музейный хранитель, складывать в неё гипсовых ангелочков, котят и оленят. Снимал их с кованых полок. Полки потом, может быть… Одну, самую кривую, он открутил от стены. Она снялась с глухим, облегчённым звуком.
Артем ничего не выкидывал, а аккуратно складывал в коробку. Это ведь была не месть, а некая… инвентаризация, возвращение территории по сантиметру.
Через несколько дней, когда в прихожей уже зиял большой квадрат старых обоев, а коробка с ангелочками пополнилась тремя декоративными тарелками (с маками, Санкт-Петербургом и неузнаваемым пейзажем), раздался осторожный, нерешительный звонок в дверь.
Артём, в майке, испачканной пылью и клеем, открыл и увидел на пороге… Катю. Они смотрели друг на друга несколько секунд, пока жена наконец-то не очнулась:
– Галя… с соседнего подъезда… сказала, что ты тут что-то ковыряешь, – с трудом выдавила Катя, заглядывая за его плечо в прихожую. – Что ты… что делаешь?
– Разбираю завал, снимаю обои, подготавливая квартиру к ремонту… нашу квартиру – хрипло ответил Артём и отступил, давая ей войти.
Катя переступила порог. Её взгляд скользнул по коробке с ангелочками, по голому участку стены, по снятой полке, валявшейся у балконной двери. Она подошла к стене, потрогала место, где заканчивались розы и начинались старые цветочки.
– Ты…сдираешь их?
– Пока только тут,– кивнул Артём. – Сложно. Они влагостойкие, ч…рт бы их побрал.
Он ждал упрёка. Ждал: «Я же говорила!» или «Поздно, Артём!», но Катя молчала. Потом она сняла с вешалки свою старую, висевшую там с прошлой жизни, куртку, надела её поверх светлого платья.
– Где второй шпатель? – спросила она просто.
Артём,остолбенев, указал на кухню:
– Там, на столе…
Она вышла и вернулась с инструментом. Подошла к стене напротив, к особенно наглому павлину, гордо распустившему хвост прямо над выключателем. Ткнула шпателем. Не получилось. Она посмотрела на Артёма. Он, не говоря ни слова, встал рядом, взял её руку со шпателем, показал угол, под который надо поддевать.
– Вот так.
– Ага.
И они начали. Молча. Под звук отрывающихся полос, под скрежет шпателей по стене. Никаких слов, никаких объяснений. Только иногда их взгляды встречались, и в них было только усталое, изматывающее понимание.
А через неделю случилось нечто, перевернувшее все планы и все представления о приоритетах. Катя узнала, что беременна.
– Катюш,милая, ну всё, хватит! – умоляла мама, обнимая плачущую дочь. – Помирись, родная! Ребёнку нужен отец! Нужна нормальная семья, а не эти ваши разборки! Ремонт – ерунда! Вы его как-нибудь!
Но Катя, поглаживая ещё плоский живот, качала головой.
– Мама, это не про ремонт! Это про границы! Понимаешь? Если я сейчас сдамся, если мы с Артёмом сдадимся, Людмила Петровна будет руководить нами всю жизнь! Где нам жить, как воспитывать ребёнка, в какой сад отдавать! Нет. Сейчас или никогда.
– Да какая разница,какие там обои, если у тебя будет малыш!» – почти кричала Ирина, но Катя была непреклонна.
Мама не стала больше тревожить дочь. Она решила действовать иначе, чтобы примирить детей. Ирина в этот же вечер позвонила зятю:
– Артём,ты как? – спросила она с непривычной мягкостью.
– Нормально, Ирина Викторовна, – сгоряча ответил он. – Ремонт потихоньку…
– Ладно тебе про ремонт!– перебила она. –Тут другое… Катя беременна.
В трубке повисла такая тишина ,что Ирина испугалась, не отключился ли аппарат.
– Артём?Ты меня слышишь?
– Слышу,– донесся до неё хриплый, потерянный голос. – Что… что Вы сказали?
– Беременна. Месяц, наверное. Так что хватит вам дуться. Решай свои вопросы. Быстро.
Она положила трубку. Артём опустил телефон. Он стоял посреди полуразобранной прихожей. Мир, который уже начал потихоньку обретать контуры, снова рухнул и собрался заново, но теперь вокруг этой одной, невероятной новости. Эйфория ударила в голову, как шампанское. Паника сжала желудок ледяным комом. Он будет отцом! И его ребёнок… его ребёнок увидит свет в этой квартире. Какой? С розами и павлинами? С долгом, как дамоклов меч? С бабушкой, которая не разговаривает с мамой?
Он не помнил, как оказался на улице, как сел в машину и поехал в сторону дома родителей, чтобы поговорить с отцом. В это время, Николай Иванович обычно был в гараже. Там-то его сын и застал. Отец уже ничего не чинил, а просто сидел на перевёрнутом ведре и курил, глядя на открытый капот Газели.
– Пап, привет, – сказал Артём с порога, и голос его дрогнул. – У меня… у нас будет ребёнок.
Николай Иванович медленно повернулся, сигарета застыла у него в пальцах. Он смотрел на сына долго, внимательно. Потом встал, отряхнул колени.
– Ну…– произнёс он наконец. – Поздравляю, значит.
– Пап,я не знаю, что делать. Мама… Катя… Деньги… Всё в комок.
Николай вздохнул, подошёл к Газели, хлопнул ладонью по её крылу.
– Видишь?Дышит на ладан. Запчасти – деньги. Деньги, которые ты должен. Которые мы с мамой отложили.
Артём опустил голову.
– Но вот что я тебе скажу, сын, – продолжал Николай тихо, но очень чётко. – Ты теперь сам станешь отцом. Поймёшь. Твоя семья – это вот она. – Он ткнул пальцем в грудь Артёма. – Твоя жена и твой ребёнок. Всё остальное – вторично. Мы с мамой – у нас своя жизнь, а у тебя – твоя. Ты её глава. Так что разруливай, как можешь. А деньги на эту развалюху… – он снова хлопнул по крылу, – я как-нибудь найду. Авось, ещё походит.
Отец сказал это без пафоса. Сказал, как констатацию факта: завтра, возможно, дождь. Но для Артёма эти слова прозвучали как разрешение, как снятие векового запрета. Он не получил готового решения. Он получил нечто более важное!
Сын посмотрел на отца, на эту сгорбленную, пропахшую машинным маслом фигуру, которая всю жизнь молча тянула свою лямку, и кивнул.
– Понял, пап.
Он вышел из гаража.Вечерний воздух был уже прохладным. Где-то там была его жена, которая, возможно, уже не была так непримирима. Где-то там была его мать, которую предстояло как-то образумить. И была квартира, которую нужно было не просто переделать, а отвоевать окончательно. Теперь – за троих. Артём завёл машину. Пора было начинать.
*****
На следующий же день, сразу после работы, Артем отправился к родителям. Он стоял под дверью их квартиры, собираясь с духом. В кармане лежало заявление об увольнении с нелюбимой работы — решил заодно и об этом сказать, но это было потом. Сейчас главное — отстоять границы своего гнезда. Он толкнул дверь — она, как всегда, была не заперта.
Из кухни доносился звук закипающего чайника и шипение сковороды.
– Это я, — громко сказал Артём, снимая ботинки.
Из-за угла показалась Людмила Петровна в клетчатом фартуке. Увидев сына, лицо её дрогнуло, но она быстро взяла себя в руки.
– Заходи, если пришёл, — сухо бросила она. — Ужинать будешь? Картошка с котлетами.
– Спасибо, мам, я не голоден. Папа дома?
–Где же ему быть? Только вот пришёл, душ принимает.
Артём прошёл в гостиную. По телевизору шли новости, на диване лежала папина засаленная куртка. Через пять минут из ванной вышел Николай Иванович, на ходу вытирая шею полотенцем.
– О, — хмыкнул он, увидев сына. — Гости пожаловали. По делу?
– По делу, пап.
– Ну, садитесь, значит, за стол, — сказала Людмила Петровна, расставляя тарелки. — Разговаривать так разговаривать, а ужин остынет.
Артём сел. Перед ним дымилась котлета. Он отодвинул тарелку, сложил руки на столе. Так ему казалось солиднее.
– Мама, папа. Я пришёл сказать… Спасибо тебе, мама, за твой труд. За то, что не спала ночами, клеила обои. Это я ценю.
Людмила Петровна насторожилась.Она знала это вступление.
– Но мы с Катей будем жить по-своему. Так, как хотим мы, а не как… как считается правильным.
– И как это? — спросила мать ледяным тоном.
– Мы снимаем твои обои, мама. Отвезем диван, сервант, люстры на вашу дачу. Пусть там радует глаз. Деньги за ремонт я вам отдам. Каждую копейку, но квартиру мы делаем под себя.
Наступила тишина. Даже диктор в телевизоре на секунду замолчал.
– Как… – начала Людмила Петровна, и голос её задрожал. — Какой же ты неблагодарный! Я всё для тебя! Всё для вас! А вы… на дачу?! Это ж надо было додуматься! Мои бессонные ночи, мою заботу — на свалку?!
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц.
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие и обсуждаемые ← рассказы.