Поезд Москва–Анапа катился по рельсам, унося вдаль не только двух загорелых молодожёнов, но и целый ворох грез, витающих в уютном купе.
– Представляешь, – задумчиво сказала Катя, рисуя в блокноте квадратик, обозначающий их единственную комнату, – мы ломаем эту глухую перегородку у окна и делаем широкий подоконник-лежанку с матрасом, с подушками. Или не ломаем, а просто красим всё в белый. Стены, потолок, старый сервант…
– Белый сервант?– скептически хмыкнул Артём, доедая кубанское яблоко. – Мама скажет, что он похож на больничную тумбочку.
– А мы твою маму не будем спрашивать,– мягко, но твердо парировала Катя. – Это же наша квартира! Ты же сам говорил.
Артём кивнул. Он и правда так говорил. Бабушкина однокомнатная «хрущёвка» с обоями в мелкий сиреневый цветочек и сервантом, в котором хранился хрусталь, была их главным и единственным активом. Символом свободы от съёмных углов и претензий арендодателей. Символом начала.
Но символ требовал вложений. Денег, подаренных на свадьбу друзьями и родственниками, хватало только на скромное путешествие к морю и на самые базовые стройматериалы. На капитальное преображение – нет.
И вот,за неделю до отъезда, Артём, сжав в кулаке всю свою решимость, отправился на переговоры с главным семейным «минфином» – своей матерью, Людмилой Петровной.
Диалог в родительской кухне за чаем с мелиссой был нелёгким.
– Триста тысяч?– губы Людмилы Петровны сложились в тонкую ниточку. – Артемушка, да вы с ума сошли. У вас же уже есть крыша над головой. Живите потихоньку, обустраивайтесь постепенно».
– Мама,мы хотим всё сделать сразу. Чтобы красиво. Чтобы наша жизнь сразу начиналась в красоте, а не в этих… бабушкиных завалах.
– В завалах?! – мать всплеснула руками. – В квартире, где каждая вещь начищена до блеска, где душа вложена? А эта твоя Катя… – Людмила Петровна понизила голос, хотя кроме них на кухне никого не было. – Городская, ветреная. Модница. Сегодня ей «лофт» захочется, завтра – золотые унитазы. Вы деньги на ветер пустите.
– Мама, Катя не такая. И мы всё продумали. Скандинавский стиль. Минимализм. Дёшево и со вкусом.
– Со вкусом,– фыркнула мать, но в её глазах мелькнула знакомая Артёму искорка. Искра того, что она обдумывает предложение. – Ладно. Отец, в принципе, не против. Но! – Она ударила указательным пальцем по столу. – Деньги вы получите не сейчас, а когда вернётесь из своего путешествия. И возвращать будете с каждой зарплаты. Чётко, без задержек. Копейка в копеечку. Мы с отцом на новую Газель копим, старая совсем разваливается. Дышит на ладан. Понял?
– Понял,мам. Слово даю. И Катя тоже.
– Так и передай ей – копейка в копеечку ,– проворчала Людмила Петровна, но в уголках глаз обозначилась почти улыбка. – Ладно. Договорились. Езжайте, отдыхайте. А по возвращении поговорим.
И они уехали. И море, и солнце, и бесконечные разговоры о будущем ремонте сделали своё дело. Катя и Артем вернулись домой уставшими, но окрылёнными. Их чемоданы были туго набиты не только загорелыми футболками, но и идеями, которые так и рвались наружу.
– Завтра, – сказала Катя, пока Артём с трудом поворачивал ключ в капризном, вечно заедающем замке, – первым делом – к твоим родителям. Берём деньги и звоним прорабу…
Дверь наконец поддалась с привычным скрипом. Артём толкнул её, пропуская жену вперёд с галантным жестом:
– Добро пожаловать в нашу стройплощадку, миссис Кузнецова.
Катя переступила порог и… замерла, словно врезалась в невидимую стеклянную стену.
– Что? – спросил Артём, ещё не видя интерьера, но уже чувствуя ледяную волну от спины жены.
Молодой человек заглянул внутрь и почувствовал, как у него подкашиваются ноги.
Их «стройплощадка» исчезла. На её месте был законченный объект. Объект, от вида которого у архитектора со вкусом могло случиться сердечный приступ.
Блеклые цветочки на стенах поглотили и вытеснили полотнища немыслимой мощи. Гигантские, с ладонь размером, алые розы, перевитые золотыми лентами, на фоне нежно-бирюзового неба. А между ними, важно раскинув хвосты, сидели павлины с фотографически прорисованными перьями, сверкающими всеми оттенками изумрудного и синего.
Старый серый линолеум испарился с пола. Теперь под ногами лежало нечто холодное, глянцевое, с бешеным геометрическим узором. Оно пыталось изображать паркет, уложенный «ёлочкой», но было собрано из трёх дико контрастирующих друг с другом оттенков «дерева»: цвета горького шоколада, красного дерева и… лимонно-жёлтого.
Потолок, вернее, то, что с него свисало испугал молодоженов больше всего. Прямо над прихожей, на месте скромной советской «тарелки», теперь парила массивная люстра-канделябр из бронзо подобного пластика. С неё свисали десятки хрустальных подвесок, поблёскивающих в свете из окна. Артём, чей рост был метр восемьдесят пять, инстинктивно пригнулся.
Молчание длилось, возможно, минуту. Его нарушил только звук падающего на пол чемодана, который Катя выпустила из ослабевших пальцев.
– Обои, – хрипло прошептала она, не отрывая взгляда от ближайшего павлина. – Линолеум. Люстра.
Она, как лунатик, двинулась вглубь комнаты. Там, на месте старого дивана, стоял новый. Огромный, пузатый, на витых ножках, обитый бордовым бархатом с золотым узором. Такой же бархат висел на окнах – тяжёлые, до пола портьеры, увенчанные сложнейшими ламбрекенами в виде переплетённых колец.
На стенах, между розами, висели декоративные тарелки. С маками, котятами, видами Кремля. Под каждой – кружевная салфетка, приколотая булавкой. На кованых, с завитушками, полочках стояли гипсовые ангелочки, котята и лошадки. В серванте, вымытом до зеркального блеска, по-прежнему стоял бабушкин хрусталь, но теперь он отражался не в потёртом дереве, а в новой, наклеенной поверх, самоклеящейся плёнке «под красное дерево».
И тут из спальни, вытирая руки о новый, с вышивкой «Хозяюшка», фартук, выплыла Людмила Петровна. Она сияла, как солнце на пике активности.
– Детки !Родные мои! Наконец-то! – Мать широко раскрыла объятия. Артём, ведомый двадцатью пятью годами автоматического почтения, шагнул в них. – Ну как вам? А? Сюрпризик!
Артём, глядя на павлина, мычал что-то одобрительное и невнятное:
– Мам… да… конечно… ничего себе…
Катя не мычала. Она молча стояла посреди этого ослепительного новодела, белая как гипсовый ангелочек на полке. Её лицо было абсолютно неподвижной, каменной маской, за которой бушевал ураган.
– Что, котёнок, язык проглотила от счастья? – ласково, но с лёгкой укоризной спросила Людмила Петровна, подходя к невестке. – Я же знала, что вы, молодые, с ремонтом намучаетесь. Пыль, грязь, деньги на ветер… А я всё сделала сама. С душой! Чтобы у вас сразу всё было красиво! Как у людей! Не в этих ваших голых стенах…
Свекровь обняла застывшую Катю, которая не ответила на объятие, и повернулась к сыну. Глаза её стали чуть более серьёзными, деловыми.
– А деньги-то, Артемушка, не забудь, – сказала она тихо и очень внятно, поправляя ему воротник. – Мы же договаривались. Папина Газель совсем на ладан дышит. Так что с первой зарплаты, родной. Как и обещали. Копеечка в копеечку.
Она ещё раз окинула комнату взглядом довольного творца, смахнула невидимую пылинку с бархатного дивана и направилась к выходу.
– Отдыхайте,осваивайтесь. Я вам курочку тушёную в холодильнике оставила, с черносливом. Артём, завтра заходи, график платежей обсудим. Ой, как же красиво у меня получилось!
Дверь закрылась. В квартире повисла звенящая, неестественная тишина. Артём осторожно обернулся к жене:
– Кать…
Каменная маска на её лице дала трещину. Медленно, как лава, по щекам поползли первые слёзы. Но это были не слёзы умиления или обиды. Это были слёги чистейшей, концентрированной ярости.
– Она…– начала Катя голосом, дребезжащим от напряжения. – Она… Смотри! – Катя махнула рукой, сметая в одном жесте и павлинов, и розы, и весь этот бархатный кошмар. – Она сделала Это! На наши деньги! На деньги, которые мы у неё ещё даже не брали!
– Мама же хотела как лучше…– автоматически, как мантру, произнёс Артём.
– Лучше? – голос Кати сорвался на крик. Она схватила со стола первую попавшуюся вещь – гипсового зайчика с полочки – и швырнула его в стену. Зайчик отскочил от моющихся обоев и разбился о елочный линолеум. – Посмотри на это, Артём! Это наш вкус? Это то, о чём мы мечтали? Она влезла в наш дом и устроила здесь… И теперь мы должны ей за это триста тысяч?
– Ну…технически да… мы же обещали…
– Мы обещали взять в долг на НАШ ремонт! – Катя подошла к мужу вплотную, её глаза пылали. – А не оплачивать её самодеятельность! Я не буду платить ни копейки, ты слышишь? Ни копейки! Пусть судится! Пусть забирает своих павлинов и своих ангелочков!
– Кать, успокойся, это же мама…
– А я тебе не «Кать»! – выкрикнула она. – Я – твоя жена! И это – наш дом! А теперь он выглядит как гостиная в провинциальном доме быта! И мы должны за это?! Нет! Я не согласна отдавать долг твоей матери, а будешь настаивать, разведемся!!!
Она тяжело дышала, сжимая и разжимая кулаки. Артём видел, что жена на грани. Он попытался её обнять, но она отшатнулась.
– Не надо. Не успокаивай меня. – Она ткнула пальцем в сторону люстры. – Это всё надо снимать. Выкидывать. Завтра же!
– Мы не можем это просто выкинуть,– тихо сказал Артём. – Это же… подарок. Сделанный с душой. Мама обидится на смерть.
– Пусть обижается! – Катя заломила руки. – О, боже… Значит, так. Или ты завтра же идешь к ней и говоришь, что мы не будем платить за этот… этот эстетический терроризм. Или…
– Или что? – спросил Артём, чувствуя, как между ним и женой вырастает стена из роз, павлинов и трёхсот тысяч рублей.
– Или я уезжаю к родителям, а ты будешь жить здесь, со своей мамой, её долгом и её павлинами. Выбирай.
Катя сказала это тихо, холодно и абсолютно серьёзно. Потом повернулась, подняла с пола свой чемодан и, не глядя на мужа, пошла в спальню. Дверь захлопнулась не громко, но очень чётко.
Артём остался один посреди сияющего новенького кошмара. Он медленно опустился на пузатый бархатный диван. Диван жалобно и громко скрипнул. Сверху, с люстры, на него смотрело его собственное, искажённое отражение в хрустальной подвеске.
Артем закрыл лицо руками, в ушах звенело: «С первой зарплаты, родной», а тишина из-за закрытой двери спальни была громче любого крика. Ему теперь предстояло решить, на чьей он стороне и как вообще жить дальше в этой ослепительной, невыносимо чужой красоте, за которую нужно платить месяц за месяцем, с каждой зарплаты.
*****
Утром следующего дня, настроение в квартире было хмурым. Катя молчала. Она сидела на краю нового, чужого дивана, обхватив руками колени, и смотрела в стену. Смотрела так, будто силой взгляда пыталась сжечь начисто эти бархатные шторы и гипсовых ангелочков.
Артем пил чай на кухне, и каждый глоток казался ему отравленным. Он знал, что сейчас надо действовать.
– Я поеду к маме, — сказал он, появляясь в дверном проеме. – Поговорю. Объясню, что мы… что нам нужно время. Что деньги отдадим, но позже. И что ремонт… мы его, возможно, чуть-чуть подкорректируем под себя.
Катя медленно повернула к нему голову. В её глазах не было надежды, только усталое ожидание.
– Объясни, что мне здесь неуютно, — тихо попросила она. – Что и тебе, честно говоря, тоже. Среди этого… — она махнула рукой, не находя слова.
– Объясню, — кивнул Артем, больше чтобы убедить себя.
– И про то, что платить за то, чего мы не выбирали, не будем.
– Да, — сказал Артем, уже надевая куртку.
Людмила Петровна была дома одна. Отец Артема, как и предполагалось, пропадал в гараже, ведя очередной раунд боя со старенькой Газелью. Мать открыла дверь, и на её лице уже было написано приготовленное к обороне выражение – смесь обиды и ожидания благодарности.
– Заходи, сынок, – сказала она без обычной приветливой улыбки. – Чай будешь?
– Мам, давай поговорим, – начал Артем, едва переступив порог. Он решил брать быка за рога, пока не передумал. – Спасибо тебе огромное за труд, правда. Но… мы с Катей вчера были в шоке.
– В шоке от красоты? — быстро вставила Людмила Петровна, ставя на стол чашку.
– Нет, мам. От того, что всё уже сделано. Мы же хотели сами. Мечтали, планировали в поездке. И… честно, этот стиль… он нам не очень. Мне среди этих роз и павлинов как-то не по себе. А Кате категорически не нравится.
Лицо матери начало меняться.Губы плотно сжались.
– Мы не хотим тебя обидеть, – поспешил добавить Артем. – И деньги мы отдадим. Обещали – отдадим. Но, может, не сразу… чуть позже. А сейчас мы хотели бы… ну, немного переделать кое-что. На свой вкус. Наклеить другие обои, этот линолеум…
Он не успел договорить.
– Переделать?!
Голос Людмилы Петровны взметнулся до такой высоты,что, казалось, задрожали хрусталики в серванте.
–Ты хочешь переделать то, во что я вложила душу?! Каждый вечер после работы я бежала к вам! С Марь Ивановной! Мы с ней вдвоем эти рулоны таскали, клей месили, до ночи на стремянках стояли, чтобы успеть к вашему приезду! Чтобы красиво было! А ты… ты…
Слёзы, настоящие, горькие, хлынули у неё из глаз. Она не рыдала, а именно что кричала сквозь них:
– Неблагодарный! Я для вас всё, а вы… Эта твоя Катя! Это она всё! Она тебе голову заморочила! Я с самого начала, как только её увидела, поняла! Поняла, что эта пигалица жизнь тебе испортит и с родителями поссорит! Так и вышло! Не прошло и месяца!
– Мама, при чём тут Катя? Я же сам говорю, что мне тоже не нравится!
– Врёшь! Под влиянием! Раньше сын был нормальный, ценил материнский труд, а теперь… Теперь она тебе как песенку спела! Гламурная нашлась! А тебе… тебе её вкус важнее, чем материнские руки, работающие до мозолей!
Артем пытался вставить слово, успокоить, но его голос тонул в этом потоке обиды и гнева. Он впервые видел мать в таком состоянии – раздавленной и яростной одновременно. В конце концов, он сумел лишь обнять маму за трясущиеся плечи, бормоча что-то успокаивающее, но все разговоры про отсрочку платежа и, тем более, про переделку, были похоронены под этим селевым потоком эмоций. Он уехал, пообещав «подумать» и чувствуя себя последним негодяем.
Дом встретил его гробовой тишиной. Катя сидела на том же месте.
– Ну? – спросила она одним слогом.
Артем, скинув куртку, тяжело опустился рядом. Диван скрипнул.
– Всё плохо. Рыдала, кричала. Говорит, я неблагодарный. Что ты мне жизнь испортила и голову заморочила. Что она руки стёрла, а мы не ценим.
– И что ты сказал? — голос Кати стал опасным, тихим.
– Что мы отдадим деньги, но позже… Что хотели бы переделать…
– И?
– И… всё. Она сказала, что я хочу уничтожить её труд. Что она этого не переживёт.
Катя медленно поднялась. Лицо её было бледным, а глаза горели.
– То есть, ты опять ничего не добился. Как всегда. Промямлил что-то и сдался, когда она заплакала. Вечный маменькин сынок! Слабак! Не можешь за свою семью постоять! Она там рыдает – и у тебя сразу спина гнётся! А я тут рыдаю – и тебе хоть бы что! Еще и ляпнул, что мы деньги вернем! Кто - мы? Я не собираюсь отдавать половину своей зарплаты каждый месяц.
– Катя, я пытался! Ты же её не видела!
– Мне и видеть не надо! Я вижу тебя! Вижу, что ты не смог встать горой за то, что нужно нам! За наш дом! Ты разрешил ей вломиться сюда и всё устроить по-своему, а теперь даже не можешь потребовать это исправить! Мы должны платить за этот кошмар! И ты молчишь!
– Я не молчу! Я говорю!
– Говоришь ей, что «может, позже»?! Это не разговор, Артём! Это капитуляция!
Она стремительно прошла в спальню, и через минуту раздался звук застежки - молния на сумке. Артем вскочил и бросился за ней.
– Куда ты?!
– К маме! Я не могу здесь находиться! Каждый сантиметр здесь кричит, что я здесь чужая! Пока этот «цыганский табор» не исчезнет, а твоя мама не извинится передо мной – ноги моей здесь не будет!
Она наскоро швырнула в сумку необходимые вещи, не глядя на мужа. Попытки остановить её разбивались о каменную стену её решимости. Дверь захлопнулась. Артем остался один среди сияющего новостроя, чувствуя себя так, будто его сердце вырвали и на его место повесили декоративную тарелку с котёнком.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц.
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие и обсуждаемые ← рассказы.