24 сентября 1985 года. Глухомань хабаровской тайги, за сорок километров от ближайшего жилья. Лесник Николай Андреевич Таёжный, тридцати пяти лет от роду, обходил западные угодья, проверяя капканы на соболя. Двигался вдоль ручья по звериной тропе. Утро стояло ясное и необычайно тихое. Лишь дробь дятла да шелест опавшей листвы под сапогами нарушали безмолвие. Вдруг впереди раздался шорох — громкий, неуклюжий, нездешний.
Николай замер, насторожившись. Медведь, — мелькнула первая мысль. Он бесшумно снял с предохранителя старую берданку, доставшуюся ещё от деда. Но медведи так не ходят. Те либо крадутся неслышно, как тень, либо ломятся напролом, круша всё на пути. А тот, кто бы это ни был, двигался странно — как человек. Как человек, выбившийся из последних сил, но всё ещё бредущий вперёд, потому что остановиться для него значит умереть.
Николай осторожно двинулся на звук, укрываясь за стволами вековых елей, вышел на небольшую поляну у ручья и застыл. На земле, в промозглой траве, лежала женщина. Лет двадцати пяти. Серая тюремная роба, порванная на рукавах и коленях, босые, обветренные ноги, волосы, слипшиеся от грязи, лицо в ссадинах, синеватый отёк под левым глазом. Руки были исцарапаны до крови. Она не шевелилась.
Николай приблизился, присел на корточки, приложил пальцы к её шее. Пульс — слабый, едва уловимый, но бился. Жива, дышит. Беглянка из зоны, — сообразил он мгновенно. Женская исправительно-трудовая колония УП-256/4 находилась километрах в тридцати к востоку, за долгими сопками и непроходимой чащобой. Если она дошла оттуда пешком — значит, шла не меньше недели, а то и больше. Николай выпрямился и отступил на шаг.
В голове пронеслись лихорадочные мысли. Правильное решение лежало на поверхности: вернуться в посёлок Ладога, сообщить участковому Савельеву, что обнаружил беглянку, передать координаты, приметы. За такое полагалась премия, объявлялась благодарность по службе. Неправильное решение — подойти, помочь, дать воды и еды, превратиться в сообщника побега. В укрывателя.
Статья 316 Уголовного кодекса РСФСР. До пяти лет лишения свободы. Николай законы знал. В эту минуту женщина слабо пошевельнулась, приоткрыла глаза. Серые, почти прозрачные, они встретились с его взглядом. Она прохрипела, едва слышно: «Не сдавайте меня… умоляю… Не могу туда назад… Лучше здесь умру, но не вернусь». Николай стоял молча, глядя на неё, и вдруг вспомнил свою жену Марию. Как та угасала три года назад от рака, в тридцать два года. Как он униженно просил у начальства помощи, денег на лечение, на операцию. Ему отказали. Сказали: не положено, нет оснований.
А через месяц он узнал, что председатель месткома приобрёл новую машину. «Жигули». Шестую модель. Мария умерла. Николай похоронил её и с тех пор жил один в этой глухой тайге. Работал лесником, сторонился людей, не верил системе, которая отказала умирающей женщине, но нашла средства для чиновничьего автомобиля. Он снова взглянул на беглянку. Та теряла сознание, голова её беспомощно склонилась набок.
Ещё час в таком состоянии — и конец от обезвоживания, истощения, переохлаждения. По ночам уже подмораживало. Николай сдавленно выругался про себя, достал флягу с водой, опустился на колени рядом, приподнял её голову, смочил ей потрескавшиеся губы. Женщина зашевелилась, приоткрыла рот. Он влил немного воды. Она с трудом проглотила, закашлялась, снова открыла глаза. По её грязным щекам медленно поползли слёзы.
«Пей. Только медленно, по глотку, а то стошнит», — тихо сказал Николай. Она пила крошечными глотками, давясь и плача. Он ждал молча. Когда она допила, спросил: «Как тебя зовут?»
«Светлана», — прошептала она. «Света меня зовут».
«Я — Николай. Слушай, Света, давай-ка до избы дойдём. Там и поговорим, решим, что делать. А то ты тут через час помрёшь, и разговаривать будет уже не с кем».
Он помог ей подняться, подставил своё плечо, повёл через лес. Шли медленно, мучительно медленно. Два километра растянулись в вечность. Света опиралась на Николая, еле волоча ноги. Несколько раз её сознание угасало, и она обмякала. Он останавливался, ждал, когда к ней вернутся силы, и снова вёл вперёд. Когда они наконец вышли к его избе, она уже почти не держалась на ногах.
Он внёс её в дом, уложил на широкую лавку, укрыл старым овчинным тулупом, растопил печь, принёс таз с тёплой водой, осторожно обмыл ей лицо, руки, ноги. Раны были страшные, особенно на ступнях. Она шла босиком по тайге, стёрла кожу до мяса. Камни и коряги изрезали подошвы в кровавые лохмотья. Николай обработал ссадины спиртом. Света лишь тихо стонала, но не закричала.
Он перебинтовал ноги чистыми тряпками, потом сварил жидкой овсяной каши на молоке и покормил её с ложечки, как маленького ребёнка. Она ела и плакала беззвучно. Только шептала: «Спасибо… спасибо… спасибо», — словно читала молитву. Потом, совершенно обессиленная, погрузилась в сон. Николай сел у окна, глядя в чёрную гущу леса, за которой начинался другой мир. Мир, где существовали законы, милиция, прокуратура, суды.
Мир, в котором то, что он только что совершил, называлось преступлением. Он укрыл беглянку у себя дома, накормил, обработал её раны. Теперь она стала его ответственностью, его тайной, его грехом, если угодно. Он ещё мог всё исправить — дождаться утра, отвезти её в посёлок, сдать участковому, сказать: «Нашёл в лесу без сознания, думал, заблудилась, а она, выходит, с зоны». Ему, наверное, поверят. Или не поверят, но ничего не докажут. Однако он смотрел на спящую женщину, на её лицо, которое во сне казалось совсем детским, беззащитным, и понимал: не сдаст. Почему? Сам не знал. Может, потому что Мария тоже так лежала в больнице — беспомощная и никому не нужная. Может, потому что устал от мира, где есть законы, но нет справедливости. А может, просто не мог поступить иначе. Совесть не позволяла.
Так началась история, которая спустя десять лет потрясёт весь Хабаровский край и расколет людей на два непримиримых лагеря. Одни скажут: «Таёжный — преступник, укрывал убийцу, попрал закон». Другие возразят: «Герой, спас женщину, дал ей шанс на жизнь». Но чтобы понять, кто был прав, нужно вернуться к самому началу. Светлана Ивановна Кедрова родилась 23 марта 1961 года в посёлке Ванино Хабаровского края.
Отец, Иван Михайлович, работал строителем, погиб, когда Свете было девять лет — сорвался с лесов и разбился насмерть. Мать, Людмила Фёдоровна, осталась одна с дочерью. В 1974 году, когда Свете исполнилось тринадцать, мать вышла замуж во второй раз — за Дроздова Виктора Степановича, мастера на местной лесопилке, мужчину сорока лет. Света поначалу обрадовалась, думала — теперь снова будет отец. Но радость оказалась недолгой.
Уже через месяц после свадьбы Дроздов начал приставать к падчерице. Сначала — «невинные» прикосновения, потом требования становились всё наглее. Света попыталась рассказать матери. Людмила Фёдоровна не поверила. «Врёшь, выдумываешь! — кричала она. — Хочешь разрушить мою семью, опозорить хорошего человека!» — и ударила дочь по лицу. С тех пор Света замолчала.
Дроздов насиловал её систематически, с тринадцати до восемнадцати лет — пять лет ада. Мать либо не замечала, либо делала вид, что не замечает. В восемнадцать Света сбежала из дома, уехала в Находку, устроилась на швейную фабрику, сняла угол у одинокой старушки. Казалось, началась новая жизнь.
Но через полгода Дроздов разыскал её, приехал, избил и силой приволок обратно. Мать встретила словами: «Видишь, к чему твои выдумки привели? Опозорила нас на весь посёлок». Ещё два года Света терпела — до двадцати лет. 15 июля 1981 года Дроздов вернулся домой пьяным. Мать уехала к сестре в Комсомольск на неделю. Они остались одни. Дроздов, как всегда, полез к Свете. Она попыталась сопротивляться. Он ударил её кулаком в лицо, сломал скулу.
Света упала на пол, увидела на кухонном столе нож, схватила его и ударила один раз в грудь. Лезвие вошло между третьим и четвёртым ребром слева, прямо в сердце. Дроздов посмотрел на неё удивлённо, широко раскрыв глаза, будто не веря, что она посмела. Рухнул на спину и не двинулся более. Света сама вызвала милицию и сразу во всём призналась.
Расследование поручили старшему следователю прокуратуры города Находка Петру Степановичу Беляеву. Светлана поведала ему всё: о пяти годах унижений и насилия, о том, как родная мать отказывалась верить её словам. Беляев настоял на проведении судебно-медицинской экспертизы. Эксперты зафиксировали на теле Кедровой застарелые повреждения в области половых органов, которые полностью соответствовали её рассказам о систематических издевательствах.
Характер этих травм недвусмысленно свидетельствовал, что надругательства продолжались несколько лет, начиная с переходного возраста девочки. Беляев подготовил заключение, рекомендующее квалифицировать содеянное по статье 104 УК РСФСР — как умышленное убийство, совершённое в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения, аффекта, спровоцированного жестоким насилием со стороны потерпевшего. Максимальная мера наказания по этой статье не превышала пяти лет лишения свободы.
Однако прокурор города Находка Валентин Иванович Смирнов с такой трактовкой не согласился. Он потребовал переквалифицировать дело на статью 105, часть первую — умышленное убийство без смягчающих обстоятельств, караемое заключением от пяти до пятнадцати лет. Его аргумент был жёсток: убийство, по мнению прокурора, было заранее обдуманным. Ведь Кедрова могла просто уйти, но осталась в доме с единственной целью — лишить жизни. Суд состоялся в октябре 1981 года в Находкинском городском суде Приморского края.
Дело рассматривал судья Анатолий Семёнович Воронов, 53 лет, опытный и принципиальный. Мать Светланы, Людмила Фёдоровна, явилась в зал суда в качестве свидетеля обвинения. При всём честном народе она заявила: «Моя дочь лжёт, порочит светлую память моего покойного мужа, прекрасного человека. Он её и пальцем не трогал. Это она сама набрасывалась на него, всячески провоцировала».
Защита предъявила суду заключение экспертов о многочисленных травмах. Людмила Фёдоровна лишь холодно отрезала: «Сама могла себе это сделать, чтобы оклеветать». Суд вынес приговор: признать Кедрову Светлану Ивановну виновной по статье 105 части первой УК РСФСР в умышленном убийстве и назначить наказание в виде пятнадцати лет лишения свободы с отбыванием в исправительно-трудовой колонии общего режима. Приговор вступил в законную силу 23 октября 1981 года.
Светлане тогда было двадцать лет. Пятнадцать лет жизни лежали перед ней, как долгая, тёмная дорога. На свободу она могла выйти в тридцать пять, если сумеет выжить. Этапом её отправили в женскую колонию УП-256/4 в Хабаровском крае, в посёлок Высокогорный. Условия были каторжными: переполненные бараки на сотню человек, трёхъярусные нары, печь, которую топили всего дважды в сутки. Зимой температура в спальне падала до минус десяти. Работа на лесоповале — с шести утра до шести вечера.
Нормы выработки устанавливали мужские, и Светлана не справлялась. За этим следовало урезание и без того скудного пайка. Мало еды — нет сил работать. Замкнутый круг без надежды. Она продержалась четыре года. К исходу пятого поняла: больше не может. Начальник отряда, старший лейтенант Виктор Петрович Краснов, 35 лет, пользовался своим положением, принуждая заключённых женщин к интимной связи в обмен на поблажки, лишнюю пайку, право не выходить на мороз.
Светлана отказывалась. Тогда Краснов пригрозил отправить её на пятнадцать суток в штрафной изолятор — в неотапливаемый зимний барак, откуда многие не возвращались живыми. И Светлана приняла своё решение. 18 сентября 1985 года на лесоповале она попросилась отлучиться в туалет, в кусты. Конвой разрешил. Два автоматчика, сержанты Петров и Сидоров, остались стоять в пятнадцати метрах. Светлана скрылась за деревьями и побежала на запад, вглубь бескрайней тайги.
Хватились её лишь спустя пять минут. Подняли тревогу. Начальник колонии, подполковник Иван Семёнович Дроздов, организовал три поисковые группы с собаками. Тайгу прочёсывали трое суток. Нашли место, где Кедрова ночевала под раскидистой елью — обрывки ткани от робы на ветках, пятна засохшей крови. Но саму беглянку обнаружить не удалось. На четвёртые сутки поиски свернули.
Решили, что она погибла в тайге: от голода, холода или от когтей медведя. В тех диких местах водились крупные, свирепые хищники. Дело о побеге направили в прокуратуру. Формально оно оставалось открытым, но фактически Кедрову списали со счетов. Ориентировки разослали по всем районным отделам милиции Хабаровского края. Особые приметы: шрам от ожога на левой щеке. Рост — 168 сантиметров, вес — 52 килограмма.
Но никто по-настоящему не верил, что она жива. А Светлана шла. Шесть дней она двигалась пешком через тайгу на запад, ориентируясь по мху на северной стороне деревьев. Питалась ягодами — брусникой да черникой, жевала кору молодой осины, пила ледяную воду из ручьёв. Ноги, стёртые в кровь о корни и камни, отказывались слушаться, но она продолжала идти. Падала, поднималась и снова брела вперёд. На шестой день силы окончательно оставили её.
Она опустилась под могучим кедром, закрыла глаза, и в голове пронеслась мысль: «Всё, конец». И в тот миг появился он. Николай Таёжный. Ему тогда было тридцать пять. Работал лесником обходного участка номер 7 с 1982 года. Жил в полном одиночестве в избушке, в стороне от посёлка Ладога. Жену, Марию Васильевну, похоронил в 1982-м. Она умерла от рака в тридцать два года. Детей у них не осталось. Николай добросовестно нёс службу: обходил территорию, вёл учёт зверя, проверял капканы, но людей сторонился.
После смерти Марии разуверился во всех, особенно в начальстве, которое отказало умирающей женщине в помощи. Обнаружив в лесу обессиленную Светлану без сознания, он принял решение, навсегда изменившее обе их судьбы. Решил не сдавать беглянку, принёс в свой дом, выходил. На третий день, когда она пришла в себя, сказал просто: «Оставайся. Переждёшь зиму, а весной видно будет». Светлана молча кивнула. Первые месяцы жили настороже, в постоянном страхе.
Светлана пряталась в подполье каждый раз, когда Николай уезжал в посёлок за припасами. Боялась внезапной проверки, но её никто не тревожил. Лесники жили своей, обособленной жизнью, и в их дела редко вмешивались. Постепенно они освоились. Светлана помогала по хозяйству: готовила, убирала, стирала. Николай учил её выживать в тайге: различать звериные следы, находить съедобные растения, ориентироваться без компаса.
По вечерам они сидели у горячей печи, пили ароматный чай на травах и разговаривали. Николай рассказывал о Марии, о том, как сильно любил и как страшно потерял. Светлана, сжав кулаки, говорила об аде, который пережила сначала в родном доме, а потом в зоне. Оба были бесконечно одиноки. Оба искалечены бездушной системой и понимали друг друга без лишних слов. Зима 1985-1986 годов выдалась лютой. Морозы под сорок градусов, снега по пояс. Николай выбирался в посёлок лишь раз в месяц.
В декабре он вернулся мрачнее тучи. Рассказал: «Участковый новый приехал, Савельев. Спрашивал, не видел ли я беглянку из зоны, даже ориентировку показывал». Я ответил: «Не видел. Живу один-одинёшенек. Кто сюда, в глухомань, пойдёт?» Вроде поверил. Светлана похолодела от страха. «Меня всё ещё ищут?» Николай кивнул. «Формально дело открыто, хоть и считают тебя погибшей. Надо быть осторожней вдвойне».
Светлана подошла и, не в силах сдержать дрожь, обняла его. «Спасибо… что не сдал тогда». Николай обнял её в ответ и вдруг с ясностью осознал, что влюблён. Не мог понять, когда это случилось. Может, в тот самый первый день, когда принёс её, обмороженную и полумёртвую, в дом. А может, любовь подкрадывалась постепенно, за долгими зимними вечерами, наполненными тихими разговорами. Но чувствовал он её теперь всем существом.
Весной 1986 года они признались друг другу. Николай, глядя в пол, сказал сдавленно: «Я тебя люблю, Света. Знаю, что неправильно это, да не могу иначе». Светлана сквозь слёзы ответила: «Я тоже люблю. Давай поженимся. Хоть для себя». Они написали на листке из школьной тетради клятву верности и оба подписались. Николай бережно спрятал эту бумажку в деревянную шкатулку. В 1987 году у них родилась дочь. Николай принял роды сам, по старой медицинской книжке. Когда девочка громко закричала, Светлана разрыдалась от счастья. Она думала, что никогда не станет матерью. Назвали дочурку Дарьей.
В 1991 году на свет появился сын Максим. Семья росла. Они жили, купаясь в простом, глубинном счастье, но тень страха, страх разоблачения, не покидала их никогда. Каждый хруст ветки за окном, каждая поездка Николая в посёлок оборачивалась тягостным ожиданием и тревогой. Дети росли, не ведая, что их мать — в розыске, а отец — укрыватель. Для них это был просто дом, их крепкая семья и бескрайний, дружелюбный лес.
Десять лет пролетели почти незаметно. К 1995 году Даше исполнилось восемь, Максиму — четыре. Скоро предстояло идти в школу, а для этого нужны документы, которых не было. Светлана официально оставалась в розыске. Дети официально не существовали. Николай с горечью осознал: так дальше жить невозможно. Тупик. Они долго думали, спорили ночами, плакали от бессилия. Светлана умоляла: «Не надо. Ты из-за меня пострадаешь». Николай же твёрдо отвечал: «Я уже пострадал. Десять лет жизни в постоянном страхе — это тоже тюремный срок».
Они приняли решение добровольно прийти с повинной, принять наказание, но даровать детям будущее. Пятнадцатого октября 1995 года Николай усадил Свету и детей в старенький «Уазик», отправился в посёлок Ладога, остановился у здания участка милиции и сказал жене: «Жди меня здесь». Сам вошёл внутрь. Участковым теперь был Сергей Николаевич Орлов, мужчина тридцати восьми лет. Николай сел напротив, достал из кармана смятый листок и сказал: «Пишу заявление. Хочу сообщить о преступлении».
«Я десять лет укрывал беглянку, Кедрову Светлану Ивановну, из колонии УП-256/4. Нашёл её в сентябре восемьдесят пятого, спрятал у себя. Жили как семья. Родились двое детей. Сдаю её и себя». Орлов не поверил собственным ушам. За двадцать лет службы ему не доводилось слышать ничего подобного: чтобы человек сам явился с повинной, да ещё с десятилетним сроком укрывательства.
Он вышел во двор, подошёл к автомобилю. В кабине сидела женщина в потускневшем платке, на левой щеке — бледный шрам. В памяти милиционера всплыла потёртая ориентировка десятилетней давности. Кедрова. «Вы Кедрова, Светлана Ивановна?» — «Да», — тихо отозвалась она. Орлов лишь кивнул. «Проходите, будем оформлять». Оформление длилось всю ночь. Протоколы, бесконечные показания. Таёжный рассказал всё, как было, без утайки. Кедрова подтвердила каждое его слово. Обоих арестовали.
Детей, Дарью и Максима, отправили в детский дом Хабаровска. Света рыдала, когда их увозили. Дарья всхлипывала: «Мама, не уходи…» Максим вцепился в рукав Николая. Орлов стоял рядом, отвернулся и смахнул непрошеную слезу. Следствие продлилось четыре месяца. Вёл его следователь прокуратуры Михаил Петрович Белов, сорока восьми лет, отдавший органам двадцать три года, человек дотошный, работавший строго по правилам. Первым делом он составил протокол допроса Таёжного.
Двадцатое октября 1995 года. Начало допроса — 10:00.
Вопрос: «Когда вы впервые встретили Кедрову Светлану Ивановну?»
Ответ: «Двадцать четвёртого сентября 1985 года, утром, около девяти часов, в тайге, в сорока километрах от посёлка на западном участке».
«В каком она была состоянии?»
«Лежала без сознания, крайне истощённая, обезвоженная. На ногах, руках и лице — ссадины и раны».
«Вы сразу поняли, что она беглянка из колонии?»
«Да. По робе… по тюремной робе понял».
«Почему не сообщили в милицию немедленно?»
«Не смог. Она умирала. Требовалась срочная помощь. Я не в силах был пройти мимо, оставив человека умирать».
«Вы понимали, что совершаете преступление, укрываете беглую заключённую?»
«Понимал. Но иначе не мог. Совесть не позволила».
Белов внимательно записывал показания. Думал: прямой мужик, честный, не юлит, не выкручивается, рассказывает всё как есть. Редкое качество. Обычно все врут, изворачиваются, а этот с порога во всём признался.
«Когда вы начали совместное проживание с Кедровой?»
«Три дня она была без сознания, я выхаживал. Затем она пришла в себя. Я предложил остаться на зиму, переждать. Весной, мол, решим, что делать. Она согласилась».
«Когда у вас возникли интимные отношения?»
Таёжный на мгновение замялся, потом ответил твёрдо: «Весной восемьдесят шестого. Мы полюбили друг друга».
«Вы её принуждали?»
«Нет, что вы! Всё было по обоюдному согласию. По любви».
«Когда родился первый ребёнок?»
«Дочь, Дарья. Пятнадцатого мая 1987 года. Я сам принимал роды, по медицинской книжке. Сын, Максим, — десятого марта 1991 года. Тоже я».
Кедрову допрашивали отдельно. Протокол от 21 октября. Белов смотрел на худую, бледную, испуганную женщину, но та держалась достойно, без истерик.
«Расскажите, как совершили побег».
«Восемнадцатого сентября 1985 года на лесоповале работала наша бригада. Двадцать человек, конвой, два автоматчика. Я попросилась в туалет, мне разрешили. Отошла за кусты и побежала на запад, в лес».
«Почему решились? Ведь понимали, что поймают».
«Не выдержала больше. Там было невыносимо. Начальник отряда, лейтенант Краснов, принуждал меня и других женщин к близости — за поблажки. Я отказалась. Он пригрозил отправить в ШИЗО, а для меня это был смертный приговор. Решила: лучше умру в тайге свободной, чем в зоне».
«Сколько дней шли до встречи с Таёжным?»
«Шесть суток. Ела кору, ягоды, пила из ручьёв. Ноги стёрла в кровь. На шестой день упала, сил идти больше не было. Думала — конец. И тут он появился».
«Вы сразу сказали ему, что беглянка?»
«Он сам всё понял. По робе. Я умоляла не сдавать. Он сказал: „Пойдём до избы, там решим“».
«Когда поняли, что он вас не выдаст?»
«На третий день, когда окончательно пришла в себя. Он сказал: „Оставайся, переждёшь“. Тогда и поверила».
«Вы Таёжного любили или использовали для укрытия?»
Кедрова заплакала, тихо, беззвучно. «Любила. Люблю до сих пор. Он спас меня дважды. Первый раз — жизнь. Второй — вернул душу. Я думала, счастья мне не видать. А он дал мне дом, семью, детей. Десять лет настоящего счастья».
Белов вызвал на допрос детей: восьмилетнюю Дарью и четырёхлетнего Максима. Допрашивал осторожно, в присутствии педагога-психолога Ольги Петровны Ивановой, как того требует закон при работе с несовершеннолетними свидетелями. Дарья, девочка не по годам серьёзная и умная, рассказывала: «Мы жили в избе, в лесу. Был у нас огород, куры. Папа учил нас читать, писать, считать. Мама учила рисовать и петь. Мы были счастливы. Ходили в лес, собирали ягоды и грибы. Зимой катались на санках. Папа мастерил нам игрушки из дерева. Мама шила платья куклам».
Белов спросил: «Ты знала, что мама когда-то была в тюрьме?»
Дарья покачала головой. «Нет. Мы думали, просто живём очень далеко от людей. Папа работает лесником».
Максим был ещё мал, плохо понимал, что происходит. Он лишь тихо плакал и всё повторял, что хочет домой, к маме и папе.
Белов запросил характеристики со всех мест. Из посёлка Ладога пришёл ответ за подписью главы администрации Петра Ивановича Сергеева: «Таёжный Николай Андреевич работает лесником обходного участка №7 с 1982 года, тринадцать лет. Добросовестно выполняет обязанности, ведёт учёт зверя, предотвращает браконьерство, отчёты сдаёт своевременно. Нареканий не было. Характеризуется положительно. Трудолюбив, ответственен».
Из хабаровского детского дома №17 ответила директор Валентина Сергеевна Соколова: «Дети Таёжных, Дарья и Максим, находятся в учреждении с 16 октября 1995 года. Воспитанные, развитые, умные дети. Дарья читает, пишет, считает на уровне второго класса, хотя в школе не обучалась. Максим для своего возраста также хорошо знает буквы и цифры. Оба сильно привязаны к родителям, очень тоскуют, по ночам плачут».
Белов запросил архив колонии УП-256/4. Через две недели пришла объёмная папка. Личное дело заключённой Кедровой Светланы Ивановны №423. Белов изучал его дотошно, делая пометки. Осуждена 23 октября 1981 года Находкинским городским судом Приморского края по статье 105, часть первая УК РСФСР (умышленное убийство) к 15 годам лишения свободы. Потерпевший — Дроздов Виктор Степанович, 42 года, отчим подсудимой.
Обстоятельства. 15 июля 1981 года Кедрова нанесла Дроздову ранение в грудь. Клинок длиной 12 сантиметров вошёл между третьим и четвёртым рёбрами слева, проник в левый желудочек сердца. Смерть наступила в течение двух минут от острой кровопотери. На следствии Кедрова показывала, что Дроздов, начиная с 1974 года (когда ей было 13 лет), систематически совершал в отношении неё насильственные действия сексуального характера.
Мать подсудимой, Кедрова (урождённая Смирнова), показания дочери категорически опровергла, заявив, что та оговаривает покойного мужа с целью избежать ответственности.
Судебно-медицинская экспертиза от 5 сентября 1981 года (экспертиза №341) установила: «У Кедровой Светланы Ивановны обнаружены следы давних травм в области половых органов. Характер травм позволяет предположить систематическое механическое воздействие в течение длительного времени, не менее трёх-четырёх лет».
Данные судебно-медицинской экспертизы полностью подтверждают слова подсудимой о перенесённом насилии. Однако суд проигнорировал заключение специалистов. В тексте приговора значилось: «Суд находит показания матери потерпевшей более убедительными, нежели показания подсудимой, которая, безусловно, имеет личную заинтересованность в исходе данного дела». Белов откинулся на спинку кресла, машинально почесал затылок. «Дело тёмное, — мелькнуло у него в голове. — Девчонка, похоже, говорила правду».
Экспертиза не оставляла сомнений: травмы были старыми, нанесёнными неоднократно. Мать предала родную дочь, спасая собственную шкуру, лишь бы не выносить сор из избы. Судьи тогда ошиблись в квалификации. Следовало рассматривать дело по 104-й статье, учитывая состояние аффекта, а вменили 105-ю — умышленное убийство. Но то дело давно закрыто, приговор вступил в законную силу и обжалованию не подлежит. Моя же задача — лишь дело Таёжного по 316-й статье. Закон есть закон. Он был нарушен.
Дело Таёжного собрали в кратчайшие сроки. Все факты лежали на поверхности. Он ничего не скрывал, во всём чистосердечно признался. Укрывал беглянку Кедрову с 24 сентября 1985 года по 15 октября 1995-го — десять лет и двадцать один день. Систематически, осознанно создавал условия для уклонения от отбывания наказания: предоставлял кров, пищу, обеспечивал безопасность. Статья 316, часть вторая УК РСФСР.
Укрывательство особо тяжкого преступления. Санкция — от трёх до пяти лет лишения свободы. Белов готовил обвинительное заключение, неспешно выстукивая на машинке двумя пальцами. «Мужика жаль, — думал он. — Хороший человек, работящий, честный, детей вырастил, а закон переступил. Придётся отвечать. Закон для всех един: и для хороших, и для плохих. Иначе наступит анархия».
Суд над Светланой Кедровой состоялся 18 марта 1996 года в Хабаровском краевом суде. Судья — Морозова Елена Викторовна, 47 лет. Прокурор Семёнов требовал вернуть её в колонию, чтобы отбыть оставшиеся десять лет с добавлением срока за побег. Итого — пятнадцать. Адвокат Костин умолял учесть смягчающие обстоятельства.
За десять лет на свободе — ни одного проступка. Жила обычной жизнью, родила, воспитывала детей. Морозова тщательно изучила дело 1981 года, особое внимание уделив экспертизе о насилии. Она вызвала в суд мать Кедровой, Людмилу Фёдоровну, и спросила прямо: «Ваш муж насиловал дочь. Это правда?» Людмила долго молчала, а затем тихо выдохнула: «Да, насиловал. Я знала, но боялась в этом признаться». Морозова смотрела на неё строго.
«Из-за вашего молчания дочь получила пятнадцать лет. Вы это понимаете?» Людмила кивнула: «Понимаю. Прости меня, Света». Светлана лишь качала головой: «Я не прощу тебя. Никогда». Морозова огласила приговор. «Учитывая вновь открывшиеся обстоятельства, факт систематического насилия и состояние аффекта, суд переквалифицирует преступление со статьи 105 на статью 104 — убийство в состоянии аффекта.
Срок — пять лет. Пять лет уже отбыто. Таким образом, наказание считается исполненным. Кедрова освобождается из-под стражи в зале суда. За побег — по статье 82 — три года условно». Светлана не могла поверить. Её освобождали здесь и сейчас. Адвокат тихо кивнул: «Да, вы свободны». Она вышла из зала и побежала в соседнее здание, где в это время судили Николая.
Суд над Николаем Таёжным проходил 25 марта 1996 года. Судья — та же Морозова. Прокурор Семёнов настаивал на пяти годах колонии. Адвокат Петрова просила условный срок: её подзащитный действовал из гуманных побуждений, характеризуется исключительно положительно, вырастил детей. Свидетели — жители Ладоги — в один голос твердили: «Таёжный — человек хороший, работящий, честный». Следователь Белов подтвердил: «Личность положительная, ранее не судим». Директор детдома добавила: дети воспитаны, умны, вежливы и очень тоскуют по отцу.
Морозова огласила решение: «Учитывая гуманные мотивы, безупречную характеристику и добровольную явку с повинной, суд назначает наказание в виде трёх лет лишения свободы условно». Испытательный срок — три года. Николай выдохнул с облегчением — условно, значит, не в тюрьму. Он вышел из зала, и там его ждала Светлана. Они обнялись и стояли молча, не в силах вымолвить ни слова. Потом поехали в детдом — забирать детей.
Директриса Калинина Валентина Сергеевна сказала: «Можете забирать, всё законно». Привели Дашу и Максима. Дети увидели родителей и бросились к ним бегом: «Мама! Папа! Вы вернулись!» Николай обнял их обоих крепко-крепко. «Больше не расстанемся. Обещаю».
Жить в Хабаровском крае они не могли — все знали их историю. Продали избу за тридцать тысяч, переехали в Алтайский край, в деревню Береговое. Купили дом за двадцать пять. Светлане оформили новый паспорт — фамилия Громова, место рождения — Алтай. Детям выдали новые свидетельства, датированные одним числом. Они начали жизнь с чистого листа.
Николай устроился лесником, зарплата — триста рублей. Светлана шила на заказ, вязала, продавала свои работы на рынке — выходило двести-триста рублей. Жили скромно, но на самое необходимое хватало. Дети ходили в школу. Даша была отличницей, обожала литературу. Максим учился средне, но очень старался.
Дарья выросла, окончила педагогический институт и стала учительницей. Максим выучился на лесника, пошёл по стопам отца. Оба создали свои семьи, подарив родителям внуков. Николай и Светлана нянчили их, наполняясь тихой радостью. Николай умер в 2010 году в семьдесят лет — инфаркт. Светлана пережила его на пять лет. Перед смертью она позвала детей и сказала: «Похороните меня рядом с отцом. И напишите на камне: «Он спас меня дважды — жизнь и душу».
Их похоронили рядом. На памятнике выбито: «Таёжные Николай и Светлана. Любящие супруги и родители». После смерти матери Дарья написала книгу «Десять лет в бегах». История её родителей, изданная в 2017 году, вызвала широкий резонанс. Одни говорили: «Таёжный — преступник». Другие — «герой». Профессор Смирнов писал в своей колонке: «С точки зрения закона Таёжный, безусловно, нарушил статью 316. Но с точки зрения морали он поступил правильно. Кедрова, жертва, должна была получить пять лет, а не пятнадцать».
Дарья часто говорила в интервью: «Отец всегда повторял: «Закон написан людьми, а значит, не идеален. Бывает, совесть велит одно, а закон — другое. Отец выбрал совесть». Максим добавлял: «Я часто думаю о том дне, когда он нашёл маму в тайге. Мог бы пройти мимо. Мог бы сдать её. Но он рискнул своей свободой. Это и есть настоящее мужество».
Споры не утихают до сих пор. Был ли прав Таёжный? Закон отвечает: «Нет». Мораль шепчет: «Возможно». А факты таковы: Николай Таёжный 24 сентября 1985 года нашёл в лесу беглянку Светлану Кедрову. Укрывал её десять лет. За это время родились Дарья и Максим. 15 октября 1995 года он добровольно сдался властям. Получил три года условно. Светлана была освобождена. Они прожили вместе ещё пятнадцать лет, воспитали детей, дождались внуков.
Главный урок этой истории в том, что подлинная справедливость не всегда умещается в букву закона. Иногда нужно прислушиваться к сердцу. А любовь способна преодолеть любые преграды.
#основанонареальныхсобытиях #таежник #историяспасения #побегиззоны #художественноечтение #Хабаровскийкрай #историясюжетом #документальнаяистория #совестьилизакон
#историялюбви #истории #рассказы #животные