В квартире стояла такая плотная тишина, что было слышно, как оседает пыль, невидимая глазу, но ощутимая кожей.
Алина провела подушечкой пальца по краю кухонного стола, проверяя поверхность на наличие несовершенств. Идеально гладко, холодно и стерильно. Если бы здесь была хоть одна крошка, Игорь заметил бы её еще с порога, даже в темноте. У него было зрение хищника, настроенное на поиск хаоса, чтобы немедленно его уничтожить.
— Ты не забыла расписание? — Игорь стоял в дверях, уже полностью экипированный для выхода во внешний мир.
Брюки отглажены так, что о стрелки можно порезаться, а ботинки сияют черным глянцем, отражая лампы прихожей. Шнурки завязаны сложным, симметричным узлом — он тратил на это ровно три минуты каждое утро.
— Про что именно? — Алина старалась смотреть чуть ниже его глаз, в узел галстука.
Когда она выдерживала его взгляд слишком долго, ей начинало казаться, что она сама покрывается пятнами грязи под этим рентгеном.
— Влажная уборка плинтусов. Вторая и четвертая среда месяца. В прошлый раз ты пропустила угол за диваном, там скопился микроскопический ворс. Я не стал делать выговор, думал, ты сама увидишь и исправишь ошибку. Но ты не увидела.
Его голос звучал ровно, безэмоционально, как автоматическое объявление на вокзале. «Уважаемые пассажиры, ваша семейная жизнь прибывает на станцию полнейшего абсурда».
— Я помню, Игорь. Я все сделаю.
— И контейнеры в холодильнике, Алина. Я вчера заметил вопиющее нарушение. Сыр лежит не в том отсеке. Градиент нарушен от светлого к темному. Сыр — это желтый спектр, он не должен соприкасаться с красными перцами даже визуально. Это создает цветовой шум. Он меня утомляет и снижает эффективность.
Он поправил безупречную манжету рубашки, сверкнув запонкой.
— Мне нужны ресурсы для работы и обеспечения нашего будущего, а я трачу их на то, чтобы упорядочивать энтропию в собственном доме. Всё, я ушел. Вечером проверю плинтуса белой салфеткой. Будь готова.
Дверь щелкнула. Замок провернулся дважды — Игорь всегда запирал их крепость на два полных оборота, считая, что мир снаружи только и ждет момента, чтобы ворваться внутрь.
Алина выдохнула, и плечи её опустились. Воздух в квартире был спертым, несмотря на систему климат-контроля. Ей хотелось немедленно что-то разбить, громко крикнуть или просто лечь на пол и лежать. Но вместо этого она покорно пошла в кладовую за тряпкой из микрофибры.
Плинтуса. Господи, как же она ненавидела эти белые пластиковые линии, опоясывающие их «идеальную» ипотечную трешку, словно разметка на месте преступления.
Ей нужны были деньги. Совсем скоро у мамы юбилей, круглая дата, а Игорь выдавал финансы строго под отчет, требуя чеки даже за хлеб. «Зачем тебе наличные, дорогая? Приложи чек к отчету в конце недели, я переведу на карту ровно столько, сколько потрачено». Унизительная бухгалтерия любви, превратившая брак в коммерческое предприятие.
И тут она вспомнила про тайник.
Год назад, на их свадьбе, мать Игоря, Антонина Павловна, сунула ей в руки плотный кремовый конверт. Свекровь была женщиной монументальной, с тяжелым взглядом и странной, кривой ухмылкой, которая появлялась в самые неподходящие моменты торжества.
Тогда, среди пьяных криков «Горько!» и звона бокалов, она жестко притянула Алину к себе за локоть.
— Это тебе, деточка. Личный стабилизационный фонд. — Она больно сжала руку невестки. — Но не смей открывать сейчас. Открой, когда станет совсем... непонятно.
— Непонятно? — переспросила тогда Алина, оглушенная музыкой и счастьем.
— Когда почувствуешь, что дышать нечем. Или когда вопросы появятся, на которые логика не даст ответов. Спрячь. И мужу не показывай. Особенно ему.
Алина тогда лишь отмахнулась, но конверт спрятала в коробку с зимними сапогами, которые Игорь заставил убрать на самую верхнюю, труднодоступную полку шкафа («Несезонная обувь нарушает энергетические потоки прихожей»).
Она притащила стремянку, стараясь не царапать паркет. Влезла наверх. Коробка была на месте, покрытая тончайшим слоем пыли, до которого Игорь, к счастью, не дотягивался без лестницы.
Конверт лежал внутри левого сапога. Плотный, заклеенный на совесть, словно там хранилась государственная тайна.
Алина спустилась, села на пол прямо посреди идеальной геометрии гостиной. Сердце колотилось где-то в горле. Может, там деньги? Тысяч пятьдесят? Этого хватило бы на подарок маме и на пару тайных сеансов у психолога, о котором она мечтала последние полгода, чтобы не сойти с ума от бесконечной уборки.
Она надорвала край. Плотная бумага затрещала слишком громко в пустой квартире.
Внутри не было купюр. Ни одной.
Алина перевернула конверт, вытряхнула его. На пол, кружась, выпархнул сложенный вчетверо листок, вырванный из обычной школьной тетради в клетку.
Она развернула его. Почерк свекрови был крупным, резким, с сильным нажимом — буквы почти прорывали бумагу насквозь.
«Беги от него. Срок гарантии истекает через 365 дней. Дальше начнется ад. Спасайся, девочка, пока двери открыты».
Алина перечитала текст дважды. Буквы плясали перед глазами.
Какой срок гарантии? Какой ад? О чем она вообще?
Она подняла взгляд на настенный календарь, висевший на кухне строго по центру стены, выверенный по строительному уровню. Красный пластиковый бегунок охватывал сегодняшнее число.
Двадцать четвертое сентября.
Они поженились ровно год и один день назад. Двадцать третьего сентября.
— Триста шестьдесят шестой день, — прошептала Алина, и голос её дрогнул в тишине.
Листок в руке казался горячим. Это шутка? Изощренное издевательство? Антонина Павловна никогда не отличалась чувством юмора, тем более таким мрачным. Она была женщиной-кремнем, бывшим главбухом завода.
В коридоре висело ростовое зеркало. Алина посмотрела на свое отражение. Бледная тень той веселой девушки, которой она была год назад. Темные круги под глазами, впалые щеки. За этот год она похудела на пять килограммов — Игорь считал, что углеводы после шести вечера вредят не только фигуре, но и когнитивным способностям.
«Бред, — подумала она, с силой комкая записку. — Просто старушечий маразм. Игорь — идеальный мужчина. Ну да, педант. Ну да, немного зануда. Но он не пьет, не курит, всю зарплату несет в дом, ипотеку платит день в день. Он надежный, как швейцарский сейф в банке».
Она решительно пошла на кухню и выбросила записку в мусорное ведро. Потом подумала секунду и, повинуясь рефлексу, выработанному за год дрессировки, протолкнула её поглубже, под картофельные очистки, чтобы Игорь не увидел «несортированный бумажный мусор» и не устроил лекцию об экологии.
Влажная уборка плинтусов не могла ждать.
К вечеру тревога, посеянная странной запиской, проросла внутри липким, иррациональным страхом. Алина несколько раз ловила себя на том, что замирает с тряпкой в руках и прислушивается к звукам лифта в подъезде.
В семь ноль-ноль лязгнул ключ в замке. Игорь приходил всегда минута в минуту, словно его путь был синхронизирован с мировыми часами.
Алина вышла в прихожую, привычным движением поправляя домашнее платье и натягивая на лицо приветливую улыбку.
Дверь распахнулась с непривычной силой, ударившись ограничителем о стену.
Игорь вошел, но что-то в его силуэте было катастрофически неправильным. Обычно он заходил аккуратно, сразу ставил портфель на специальную подставку, чтобы кожа не касалась пола. Сейчас он ввалился, тяжело дыша и задев плечом дверной косяк.
— Привет, — сказала Алина настороженно, отступая на шаг назад.
Игорь не ответил. Он стянул с себя куртку, даже не расстегнув молнию до конца, с треском рванул её и швырнул на пуфик. Куртка соскользнула и упала на пол грязной бесформенной кучей.
Алина замерла, не веря своим глазам. Это было невозможно. Куртка на полу — это нарушение законов физики их квартиры. Этого не могло быть, потому что не могло быть никогда.
Игорь начал разуваться. Он не поставил ботинки на резиновый коврик с ячейками. Он просто сбросил их, наступая на пятки, сминая жесткие задники. Один ботинок отлетел в сторону и с глухим стуком ударился о зеркальный шкаф, оставив жирный мутный след на безупречном стекле. Второй полетел в кота, мирно спавшего на банкетке.
Кот Мурзик, который за год привык ходить по квартире практически левитируя, взвизгнул диким голосом и пулей улетел под ванну.
— Игорь? — голос Алины сорвался на шепот. — Что случилось? Тебя уволили?
Он медленно поднял голову. Глаза были красными, мутными, с лопнувшими капиллярами. Галстук сбился набок, душа шею, верхняя пуговица рубашки была вырвана с мясом.
— Жрать давай, — буркнул он хриплым, незнакомым басом.
Не «ужинать». Не «подавай на стол, дорогая». «Жрать».
Он прошел в комнату прямо в носках, один из которых был предательски дырявым на большом пальце. Алина смотрела на этот палец, торчащий из темно-синей ткани, как на дуло наведенного пистолета. Дырявый носок у Игоря? У человека, который раскладывает белье по оттенкам и выбрасывает вещь при малейшем намеке на износ?
Он с размаху плюхнулся на бежевый итальянский диван. Тот самый диван, на который можно было садиться только в чистой домашней одежде, предварительно приняв душ.
— Игорь, ты не переоделся... Уличная одежда... там же городская пыль, микробы... — Алина лепетала эти слова по инерции, словно заезженная пластинка.
— Да пошла ты к черту со своими микробами! — внезапно рявкнул он, и эхо ударилось о стены.
Он сунул руку во внутренний карман дорогого пиджака и вытащил банку пива. Дешевого, крепкого, в мятой жестяной банке. Следом из кармана брюк появилась вобла. Жирная, сушеная рыба, завернутая в обрывок газеты. Прямо на велюровую обивку дивана.
— Где ужин, женщина?! — заорал он, срывая кольцо с банки. Пивная пена брызнула фонтаном на ковер с высоким ворсом, который они пылесосили дважды в день.
Алина вжалась в стену, чувствуя, как холодеют руки.
— Ты не любишь слово «женщина»... Ты говорил, это уничижительно... Ты пьешь только элитный зеленый чай...
Игорь с хрустом оторвал голове воблы и смачно, с наслаждением плюнул рыбьей чешуей на паркет.
— Я много чего не любил! — заорал он, и лицо его перекосилось судорогой, став вдруг чужим, хищным и грубым. — Я целый год давился твоими салатами из рукколы, похожими на солому, и этими проклятыми паровыми котлетами! Я ненавижу рукколу! Она на вкус как мыло с землей! У меня спина затекла быть паинькой! У меня мышцы лица сводит от этой фальшивой улыбки!
Он сделал огромный глоток, половина пролилась на рубашку. Рыгнул громко, раскатисто и вытер рот рукавом белоснежной сорочки.
— Свобода, блин. Наконец-то дембель.
Алина развернулась и побежала. Она влетела в ванную и заперлась на щеколду. Руки тряслись так сильно, что она едва попадала в пазы.
Из гостиной доносилось чавканье и звук работающего телевизора. Он включил какой-то примитивный сериал про бандитов на полную громкость. Раньше в этом доме звучал только канал «Культура» или тихий джаз.
Она дрожащими пальцами достала телефон. Нашла номер свекрови. Гудки шли вечность, каждый звук бил по нервам.
— Алло? — голос Антонины Павловны был спокойным, даже слегка сонным.
— Антонина Павловна! — зашептала Алина, сползая по холодной кафельной стене на пол. — Игорь... Он сошел с ума! Он пришел грязный! Он кидается обувью в кота! Он пьет дешевое пиво и ест рыбу прямо на диване! Он орет на меня!
На том конце провода раздался тяжелый, усталый вздох.
— Опоздала, — сухо констатировала свекровь. — Я же писала тебе русским языком: беги. Ровно год. Гарантия закончилась.
— Какой год?! О чем вы говорите?! Это нервный срыв? Ему нужна скорая психиатрическая помощь?
— Ему нужна водка и громкая музыка, — жестко отрезала Антонина Павловна. — У него годовой цикл, деточка. Он свою «Демо-версию» отыграл честно. Настройки слетели. Заводские вернулись. Природа берет свое.
— Какие настройки?! Это что, болезнь?
— Генетика. Родовое проклятие, если хочешь. Дед у него такой был, Виктор, и отец такой же. Терпят-терпят, строят из себя интеллигентов, держат лицо, а потом — бах! И на год в штопор, в дикость. Я тебя предупреждала. Надо было читать инструкцию вовремя. Уходи через окно, если дверь запер. Он сейчас буйный будет, пока первую стадию одичания не пройдет.
— Вы... вы всё знали? И молчали?! Вы позволили мне выйти замуж за психопата?
— Я записку оставила! Ты сама виновата, что не проверила сразу. Всё, не звони мне больше с истериками. Я в кардиологическом санатории, у меня процедуры по расписанию. Разбирайтесь сами, вы взрослые люди.
В трубке раздались короткие гудки.
Алина смотрела на погасший экран телефона. В дверь ванной что-то тяжело и глухо ударилось.
— Эй! — голос Игоря звучал прямо у косяка, искаженный злобой. — Ты там утопилась, что ли? Тащи жрать! Я пельменей хочу! Магазинных! С майонезом! И чтоб жирные были, плавали в масле!
Алина медленно открыла дверь ванной. Она должна была увидеть это своими глазами, чтобы поверить в реальность происходящего.
Квартира превратилась в хлев за какие-то полчаса. В коридоре валялись комья грязи, отвалившиеся от протекторов ботинок. На зеркале расплывалось жирное пятно. В гостиной стоял тяжелый, удушливый запах рыбы, дешевого алкоголя и пота.
Игорь сидел посреди комнаты, развалившись как падишах на свалке. На коленях у него стояла банка шпрот. Он ел их руками, макая хлеб прямо в масло, и темные жирные капли падали на его брюки, на диван, на светлый ламинат.
— Игорь, это розыгрыш? — слезы сами полились из глаз, горячие и горькие. — Пожалуйста, скажи, что это какой-то дурацкий тренинг личностного роста. Вернись! Ты же любишь оперу! Ты же плакал на «Травиате» в прошлом месяце! Мы же в выходные собирались на выставку русского авангарда!
Игорь поднял на неё мутный, осоловелый взгляд. Масло блестело у него на подбородке. Он вдруг начал смеяться. Но смех был не истерическим, не безумным. Это был смех человека, который наконец-то снял тесные колодки после долгого дня. Облегченный, утробный, животный хохот.
— Опера? — хохотнул он, вытирая жирные пальцы прямо об обивку дивана. Масло впиталось мгновенно, оставив темные полосы. — Я ненавижу оперу! Я там спал с открытыми глазами, ты, дура, даже не замечала! Я люблю шансон и рыбалку с ночевкой! Господи, как же я устал втягивать живот!
Он хлопнул себя по животу, расстегнул ремень. Брюки разъехались, открывая серое, застиранное белье, которое Алина никогда не покупала и не видела в их доме.
— А узкие брюки? — продолжал он, входя в раж. — Это же пытка инквизиции! Всё жмет! Я год ходил как балерун на цыпочках!
Он достал из кармана телефон, глянул на экран, прищурившись.
— Всё, Алинка. Контракт окончен. Я свою роль отыграл на «Оскар». Ты баба хорошая, плинтуса моешь качественно, не спорю. Но у меня пересменка.
— Какая пересменка?! О чем ты говоришь?! Ты болен?
— О том, что я не железный. — Он встал, пошатываясь, и подошел к окну. Сорвал идеальную льняную штору с карниза, чтобы вытереть руки. — Год идеальной жизни — это мой предел. Мой биологический потолок. Дальше я ухожу в депрессию и анархию на полгода. А потом просто лежу на диване и плюю в потолок еще полгода. Таковы условия. Мать предупреждала, что нельзя обманывать природу, но мы с братом решили рискнуть.
— С каким братом? — прошептала Алина, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — У тебя нет брата. Ты единственный сын. Это написано в твоей анкете.
Игорь криво ухмыльнулся, обнажая зубы.
— Это по легенде я единственный. А по факту — нас двое. Эксперимент, так сказать. Чтобы ипотеку тянуть и таких куриц, как ты, не пугать сразу всей правдой.
Он пошел в спальню, вытащил из-под кровати спортивную сумку, которая лежала там «на случай срочной командировки». Начал хаотично кидать туда вещи: грязную рубашку, недопитую банку пива, пульт от телевизора.
— Я — в санаторий. Точнее, на дачу, в глушь. Нервы лечить, печень тренировать, — он махнул рукой в сторону двери. — А ты встречай сменщика. Мы так договорились, чтобы квартиру не терять. Платежи-то конские. Одному такую лямку не потянуть, а вдвоем — график удобный. Вахтовый метод. Год через год.
Алина стояла, прижавшись спиной к стене. Дорогие обои, которые они выбирали три месяца, казались теперь стенами камеры одиночного заключения.
— Ты уходишь? Вот так просто? Бросаешь меня в этом кошмаре?
— А чего тянуть? — Игорь с трудом застегнул молнию на сумке. — Я сейчас не в форме для семейной идиллии. Я сейчас зверь. Мне надо в нору. А там, глядишь, через годик отпустит, проветрюсь, снова приду, галстук надену.
В этот момент раздался звонок в дверь. Резкий, уверенный, требовательный.
Алина вздрогнула всем телом.
Игорь просиял, словно увидел спасителя.
— О! А вот и караул. Пунктуальный, зараза. Весь в меня. Точнее, я в него. Или мы оба в отца пошли, царствие ему небесное.
Он пошел открывать. Алина, как во сне, поплелась за ним, не чувствуя ног.
Игорь распахнул дверь настежь.
На пороге стоял... Игорь.
Точнее, мужчина, как две капли воды похожий на Игоря. Тот же рост, тот же овал лица, тот же разрез глаз. Но это был совершенно другой человек. Ауры у них были разные, как у огня и воды.
На нем был уютный вязаный свитер грубой вязки, вельветовые штаны благородного горчичного цвета и круглые очки в роговой оправе. Густая, ухоженная борода скрывала подбородок. В руках он держал стопку старых книг, перевязанную бечевкой, и холщовую эко-сумку.
От него пахло не потом и рыбой, а старой библиотекой, морозной свежестью и сандаловыми благовониями.
— Привет, брат, — хрипло сказал «Шпротный Игорь», протягивая руку. — Пост сдал. Жена в глубоком стрессе, плинтуса чистые, кот напуган до смерти, в холодильнике полно травы и овощей.
— Здравствуй, брат, — вздохнул «Интеллигентный Игорь», брезгливо, кончиками пальцев пожимая липкую ладонь близнеца. Голос у него был мягкий, бархатный, с легкой грустинкой. — Пост принял. Период распада берешь на себя?
— Ага. Увидимся через год. Ключи на тумбочке. Кстати, она не знает, что такое экзистенциализм, просвети её, бедняжку.
«Шпротный» подмигнул ошарашенной Алине, громко икнул на прощание и растворился в темноте подъезда, гремя банками в сумке.
«Интеллигентный» зашел в квартиру. Он аккуратно закрыл дверь, проверив замок. Снял ботинки и поставил их ровно по линеечке — так же, как делал Игорь, только носки ботинок смотрели чуть врозь, более расслабленно и артистично.
Он посмотрел на Алину поверх очков. Взгляд был умный, понимающий и бесконечно усталый, но в глубине зрачков плясали те же безумные огоньки.
— Добрый вечер, Алина. Позволь представиться. Я — Олег Викторович, брат-близнец твоего мужа. Прошу прощения за этот неуклюжий маскарад, но наша мать настаивала на чистоте эксперимента.
Он прошел в комнату, ступая осторожно, словно по минному полю, стараясь не наступать на пятна жира. Положил книги на стол, предварительно сдув с него невидимую пылинку.
— У нас с Игорем график: год он изображает идеального мужа-педанта и карьериста, пока я... скажем так, ищу себя в путешествиях и творческой деградации. Следующий год — я беру вахту. Иначе ни одна женщина полный цикл нашего сложного характера не выдерживает. Слишком уж мы... полярные личности.
Алина молчала. Её мозг отказывался обрабатывать информацию. Двойник. Вахта. Годовой цикл. Два мужа по цене одной ипотеки.
Олег подошел к ней. Его движения были плавными, тягучими, не резкими, как у Игоря.
— Не переживай, душа моя, — мягко сказал он, поправляя ей выбившуюся прядь волос. Его пальцы были теплыми и сухими. — Я еще лучше. Я, в отличие от Игоря, не заставляю мыть плинтуса по расписанию. Это мещанство. Я люблю готовить. Киноа, чечевица, авторские смузи из крапивы. И делаю потрясающий массаж ног. У меня даже сертификат есть из индийского ашрама.
Он улыбнулся. Улыбка была доброй, но в ней сквозило то же самое безумие, только другого сорта. Тихое. Идейное. Фанатичное.
— Но есть один маленький нюанс... — Он достал из кармана блокнот в кожаной обложке и перьевую ручку.
Алина внутренне сжалась. Нюанс. Всегда есть этот чертов нюанс.
— ...в мою смену мы живем строгими вегетарианцами. Полный отказ от животного белка и насилия над природой. И спим при открытых окнах. Круглый год. Даже в минус тридцать. Кислородное голодание убивает нейроны, ты знала? Нам нужны свежие мозги для ночных бесед о высоком.
Он решительно подошел к окну, где висела сорванная штора. Распахнул створку настежь.
В комнату ворвался ледяной осенний ветер. Он ударил Алину по лицу, заставив поежиться. Занавеска взметнулась, как белый флаг капитуляции.
— И еще, — Олег обернулся, блеснув стеклами очков. — Никакого телевизора и интернета. Это цифровой яд. Только винил, тишина и чтение вслух по вечерам. Мы начнем с раннего Бродского. Ты же не против закаливания духа и тела? Мама говорила, ты выносливая девочка, стержень есть.
Он подошел к дивану, с нескрываемым отвращением посмотрел на жирное пятно от шпрот.
— Это мы выбросим. Мещанство и грязь. Будем сидеть на полу, на эколоничных циновках из тростника. Это полезно для позвоночника и смирения гордыни.
Алина стояла, сжимая в кармане домашнего платья фантик от какой-то конфеты — единственное, что связывало её с прошлой, хоть и ужасной, реальностью. Холод пробирал до костей. С улицы пахло сырой землей и гнилыми листьями, предвестниками долгой зимы.
Игорь мучил её чистотой, порядком и деньгами. Этот собирался мучить её холодом, голодом и высокой культурой.
Один брат — стерильная операционная. Второй — морозильная камера библиотеки.
Ипотека. Двушка в центре. Тридцать лет выплат. Бежать некуда, потому что документы на квартиру лежат в сейфе, код от которого знал только Игорь, а теперь, видимо, знает Олег.
Олег уже что-то напевал под нос, расставляя свои книги по ранжиру. Он выглядел таким уютным в своем свитере. Таким безопасным. Таким... правильным маньяком.
«Беги от него», — звучало в голове набатом голосом свекрови.
Но бежать было некуда. На улице было темно, холодно и страшно. А здесь, в квартире, хотя бы был понятный враг.
Алина посмотрела на распахнутое окно, впускающее холод.
— Олег, — тихо, но твердо сказала она.
Он обернулся, держа в руках томик стихов, прижав его к груди.
— Да, душа моя?
— А третий брат у вас есть? — спросила она совершенно серьезно, глядя ему прямо в глаза. — Летний? Который любит жару, шашлыки, глупые комедии и просто лежать на пляже без всякого смысла?
Олег на секунду завис, обрабатывая вопрос, потом рассмеялся. Добрым, бархатистым, интеллигентным смехом.
— Нет, Алина. Нас только двое. Инь и Ян. Лед и Пламень. Хаос и Порядок. Выбирай, какой круг ада тебе ближе. Но помни: ипотечный договор оформлен на нас обоих по очень хитрой схеме. И мы оба очень не любим просрочки платежей.
Он подошел к ней, взял за руку. Его ладонь была горячей, но от свитера веяло могильным холодом распахнутого окна.
— Закрой окно, — сказала Алина. Голос её неожиданно окреп, налился металлом.
— Но свежий воздух, кислород... — начал было Олег менторским тоном.
— Закрой. Окно. Быстро. — Она резко выдернула руку. — Или я устрою вам такой сбой в вашей матрице, что вы оба в запой уйдете одновременно. И плевать мне на вашу генетику и эксперименты мамочки.
Она подошла к тумбочке, демонстративно взяла ключи, которые оставил «Шпротный», и с громким звоном сунула их в свой карман.
— И шпроты убери немедленно. Пятно выведешь содой и уксусом. Рецепт найдешь в интернете, я разрешаю тебе доступ в сеть на пять минут. Бродского почитаем, когда запах рыбы выветрится. И когда я скажу.
Олег смотрел на неё с искренним удивлением. Его брови поползли вверх над оправой очков. Кажется, в их идеально прописанном сценарии эта роль для неё не была предусмотрена. Она должна была плакать или восхищаться его духовностью.
Алина пошла на кухню. Ей нужно было выпить. И не зеленого чая, и не смузи из крапивы.
Она открыла верхний шкафчик, где стояла неприкосновенная заначка Игоря — бутылка дорогого коньяка для «особых гостей», которую он протирал от пыли раз в неделю. Налила полстакана темной, пахучей жидкости. Залпом выпила, даже не поморщившись.
Тепло разлилось по телу, выгоняя страх и оцепенение.
Она не побежит. Срок гарантии истек? Отлично. Значит, гарантийные обязательства сняты с обеих сторон. Теперь она устанавливает правила эксплуатации этого дурдома. И если эти двое хотят играть в театр абсурда, им придется принять в труппу третьего актера. И роль у неё будет не жертвы, а режиссера.
С кухни было слышно, как Олег, кряхтя и бормоча что-то про грубость нравов, закрывает окно и послушно шуршит тряпкой, пытаясь оттереть жир с дивана.
Алина усмехнулась своему отражению в темном стекле духовки. В её голове уже созревал план, как стравить Лед и Пламень, чтобы согреться самой.
Взгляд её упал на забытый Олегом блокнот на кухонном столе. Она открыла первую страницу. Там, аккуратным почерком, отличным от почерка Игоря, был расписан график: «Фаза 1: Ломка воли вегетарианством. Фаза 2: Изоляция от общества».
Алина достала ручку, перечеркнула первую строчку и жирно вывела поверх: «Фаза 1: Дрессировка близнецов».
Она стояла посреди кухни, сжимая в руке чужой сценарий жизни, и понимала, что эта игра только начинается, и правила в ней будут меняться каждый день.
2 часть можно прочитать тут!
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.