**Ни одна горничная не продержалась с новой женой миллиардера... пока новая горничная не сделала невозможное**
Особняк на холмах над Женевским озером сиял, как айсберг в ночи. Три этажа, семьдесят две комнаты, бассейн с подогревом из термальных источников, зимний сад с японскими клёнами и коллекция из двадцати трёх «Роллс-Ройсов» в подземном гараже.
И одна маленькая женщина, которая правила всем этим великолепием железной рукой в бархатной перчатке от Hermès.
Её звали Элизабет фон Рагнар. Тридцать два года. Бывшая топ-модель, бывшая финалистка «Мисс Вселенная», нынешняя — миссис Аарон Лихтенштейн, шестая по счёту. И первая, которую Аарон действительно боялся.
За первые семь месяцев брака в особняке сменилось четырнадцать горничных.
Причины увольнения были разные, но все они укладывались в три категории:
1. «Слишком медленно двигалась»
2. «Слишком громко дышала»
3. «Посмотрела на меня так, будто я человек» (это была самая страшная формулировка)
Четырнадцатая горничная продержалась четыре дня. На пятый Элизабет обнаружила, что девушка сложила полотенца в ванной **ромбиком**, а не **треугольником**. Через час у ворот уже стояла новая машина такси, а в багажнике — чемодан с аккуратно сложенными ромбиками.
И вот пятнадцатая.
Её звали Маша.
Просто Маша.
Двадцать шесть лет, рост метр шестьдесят два, вес — «а вам зачем знать?», лицо такое, будто она только что проснулась после двенадцатичасового сна и всё ещё считает, что мир прекрасен. В анкете в графе «опыт работы» стояло: «уборщица в хостеле, официантка в пельменной, три года няней у трёх разных семей с СДВГ-детьми».
Элизабет посмотрела на неё сверху вниз (буквально — на каблуках Лабутен она была почти на голову выше) и произнесла коронную фразу:
— Надеюсь, ты понимаешь, что здесь **не хостел**.
Маша улыбнулась. Очень спокойно. И ответила:
— А я надеюсь, что здесь **не детский сад**. Потому что с детьми я ещё как-то справляюсь. А вот со взрослыми капризулями… сложнее.
В комнате повисла тишина такая густая, что её можно было резать ножом для масла.
Элизабет прищурилась. Никто. Никто никогда не смел говорить с ней таким тоном.
— Завтра в семь утра. Без опозданий. И без… — она сделала паузу, — без твоей этой… улыбочки.
Маша кивнула.
— Улыбочку оставлю в кармане. На всякий случай.
И ушла переодеваться в униформу.
На следующее утро ровно в 6:58 Маша уже стояла в холле с ведром и шваброй.
Элизабет спустилась в 7:03 (специально). Посмотрела на часы. Посмотрела на Машу.
Та стояла и… напевала.
Очень тихо. Почти шёпотом.
«Подмосковные вечера».
Элизабет почувствовала, как у неё дёрнулся уголок губы. Она не знала, злость это или что-то другое. Это было… ново.
Первый месяц прошёл в странной тишине.
Маша делала всё идеально. Полотенца — треугольником. Подушки — с идеальными складками-«ушками». Хрусталь сверкал так, что в нём отражались грехи всех предыдущих хозяев.
Но при этом она делала **невозможное**.
Когда Элизабет в три часа ночи спускалась на кухню за водой (бессонница была её старым другом), Маша сидела за стойкой и чистила серебряные ложки зубной щёткой. И при этом смотрела какой-то старый советский фильм на телефоне без звука.
— Ты что тут делаешь в три ночи? — рявкнула Элизабет.
— А вы? — спокойно ответила Маша, не отрываясь от экрана.
Элизабет замерла.
Никто. Никогда. Не задавал ей встречный вопрос.
Она развернулась и ушла. Но почему-то впервые за много лет ей захотелось вернуться и спросить: «А что там в фильме?»
Прошло три месяца.
Элизабет начала замечать странные вещи.
Утренний кофе всегда появлялся ровно в тот момент, когда она выходила из гардеробной. Не секундой раньше. Не секундой позже.
На прикроватном столике каждый день стояла новая маленькая вазочка с одним-единственным цветком. Не огромным букетом. Именно **одним**. И каждый раз — разный.
Однажды она застала Машу в зимнем саду. Та разговаривала с японским клёном.
— Ну что, старик, опять сохнешь? Я же тебя поливала вчера. Давай, держись. Ты же у нас самый красивый тут.
Элизабет хотела фыркнуть. Вместо этого вдруг услышала собственный голос:
— Он правда самый красивый?
Маша даже не вздрогнула.
— Конечно. У него самые красные листья. И он не капризный. В отличие от некоторых.
Элизабет открыла рот. Закрыла. И впервые за полгода… засмеялась. Коротко, резко, почти болезненно.
А потом сказала, почти шёпотом:
— Знаешь… ты единственная, кто не боится меня.
Маша повернулась. Посмотрела ей прямо в глаза. Без вызова. Без страха. Просто посмотрела.
— А я и не боюсь. Вы не страшная. Вы просто… очень одинокая.
Элизабет почувствовала, как внутри что-то треснуло. Не сломалось. Просто треснуло. Как лёд весной.
Она отвернулась. Сделала несколько шагов. Остановилась.
— Маша.
— Да?
— Завтра… не приходи в семь. Приходи в восемь. И… принеси с собой тот фильм. Про который ты смотрела ночью. Я хочу посмотреть.
Маша улыбнулась. Не той дежурной улыбкой. Настоящей.
— Только предупреждаю. Там очень много поют. И все почему-то счастливы.
Элизабет тихо ответила, уже поднимаясь по лестнице:
— Ничего. Я потерплю.
И впервые за много лет она не стала проверять, идеально ли сложены полотенца.
Потому что поняла: некоторые вещи важнее треугольников и ромбиков.
А некоторые люди — важнее всех особняков мира.
Следующие две недели в особняке наступила странная, почти осязаемая тишина.
Не та гнетущая, к которой все привыкли. Другая. Как будто кто-то наконец-то выключил невидимый ультразвуковой генератор раздражения.
Элизабет больше не проверяла углы под кроватями белой перчаткой.
Маша больше не складывала полотенца с маниакальной точностью.
Но при этом всё оставалось безупречно чистым. Просто… по-человечески чистым.
Вечером 14 января, когда за окнами уже лежал первый настоящий снег этого сезона, Элизабет вошла в малую гостиную (ту самую, где обычно никто не бывал, потому что «слишком уютно, а уют — это слабость»).
Маша сидела на ковре перед камином.
На коленях — старенький ноутбук.
На экране — знакомые титры: «Москва слезам не верит».
Рядом стояла большая кружка с ромашковым чаем и вторая — пустая, ждущая.
Элизабет замерла в дверях.
— Ты… специально для меня ждёшь?
Маша даже не обернулась сразу. Досмотрела сцену, где Катерина Первый раз встречает Гошу. Только потом мягко сказала:
— Нет. Я просто подумала, что если вдруг вы спуститесь… вам будет приятно не пить чай в одиночестве.
Элизабет медленно подошла. Села на диван, не на пол — пока ещё не настолько.
Взяла кружку. Понюхала. Ромашка. Самая обычная. Никакого бергамота, шафрана или чёртовой орхидеи за триста долларов за грамм.
— Я терпеть не могу ромашку, — сказала она тихо.
— Знаю, — ответила Маша, не отрываясь от экрана. — Но иногда то, что мы терпеть не можем, именно то, что нам сейчас нужнее всего.
Элизабет сделала глоток. Обожглась. Поморщилась. И вдруг засмеялась — уже не тем коротким, резким смехом, а настоящим, чуть хрипловатым.
— Ты невыносима.
— Спасибо, — улыбнулась Маша. — Это самый искренний комплимент за последние четыре месяца.
Они досмотрели фильм молча.
Когда пошли титры, Элизабет вдруг спросила, глядя в огонь:
— Почему ты не ушла? Как все остальные?
Маша пожала плечами.
— Потому что я видела, как вы смотрите на тот клён в саду.
Как будто просите у него прощения, что он живёт красиво, а вы — нет.
Элизабет отвернулась. Очень быстро. Но Маша всё равно успела заметить, как дрогнули её ресницы.
— Я не умею быть другой, — почти шёпотом сказала миллиардерша. — Я пробовала. Получалось только хуже.
Маша наконец повернулась к ней. Полностью. Без улыбки, без шуток.
— А я и не прошу тебя быть другой.
Я просто иногда буду рядом. И иногда буду ставить чай, который ты ненавидишь. И иногда буду включать дурацкие старые фильмы.
А ты… просто не прогоняй меня в следующий раз, когда захочешь поплакать и не сможешь одна.
Элизабет долго молчала.
Потом встала.
Подошла к окну. Посмотрела на снег, который всё падал и падал.
— Знаешь… — голос был очень тихий, — Аарон завтра улетает в Дубай. На две недели.
— Знаю, — спокойно ответила Маша. — Он мне сам сказал. Сказал ещё: «Присмотри за ней. Она опять будет делать вид, что ей всё равно».
Элизабет резко обернулась.
— Он… что?
— Сказал, что вы единственный человек в его жизни, которого он по-настоящему боится потерять.
И что если я уйду — он меня найдёт и лично притащит обратно. Даже если придётся купить всю авиакомпанию.
Элизабет открывала и закрывала рот несколько раз, как рыба на суше.
А потом вдруг шагнула вперёд и… обняла Машу.
Коротко. Сильно. Неумело. Как будто первый раз в жизни.
Маша не отстранилась. Просто обняла в ответ. И прошептала в самое ухо:
— Две недели — это много чая.
И много фильмов.
И много снега за окном.
Элизабет уткнулась лбом в её плечо.
— Я ненавижу ромашку.
— Я знаю, — тихо засмеялась Маша. — Завтра заварю тебе мятный. Ты тоже его ненавидишь?
— Ещё больше.
— Отлично. Значит, выбор огромный.
И они обе засмеялись — уже вместе, в пустой огромной гостиной, где впервые за много лет горел настоящий огонь, а не просто декоративный газовый имитатор.
За окном всё падал и падал снег.
А в особняке наконец-то стало тепло.
Не от камина.
От чего-то гораздо более опасного и гораздо более живого.