Когда я покупала эту квартиру, я помню только один запах — пыль от свежей штукатурки и чуть сладковатый аромат новых обоев. Тогда мне казалось, что я впервые в жизни дышу полной грудью. Моя крепость, мои стены, моя огромная кухня, на которой я когда‑нибудь буду не спеша варить кофе, а не gulpать его на бегу, запихивая в сумку ноутбук и расчёску.
Понадобилось много лет: бессонные ночи, подработки по выходным, срывы, слёзы в туалете офиса. Но в какой‑то момент я смогла. Купила. Переехала. И каждый скрип паркета под ногами напоминал: это заработано мною, а не подарено.
Дима появился позже. Как‑то мягко вплёлся в мою жизнь, сначала с зубной щёткой в моём стакане в ванной, потом с парой рубашек в шкафу, потом с привычкой сидеть на моём диване в растянутых штанах и часами листать телефон. Я успокаивала себя: человек просто устал, у него сложный период. У всех бывают сложные периоды.
Перед отъездом на море я ходила по квартире как по музею. Гладила рукой подоконник, проверяла, закрыт ли балкон, поправляла плед на диване. Чемодан уже стоял у двери, пахнущий чем‑то чужим, дорожным — смесь стирального порошка, дешёвого пластика и моего парфюма.
— Нин, ты как будто навсегда уезжаешь, — усмехнулся Дима, стоя в дверях кухни с кружкой чая. — Всего же на две недели.
— Для меня это «наконец‑то», а не «всего», — ответила я и попыталась улыбнуться.
Он взял у меня из рук папку с документами, полистал.
— Это что?
— Доверенность. На оплату коммунальных услуг, если меня не будет, вдруг счета придут, а я там, на море… Сама понимаешь. Ключи запасные тоже тебе оставляю. — Я посмотрела на него пристально. — Это не значит, что квартира теперь твоя, ясно?
Я сказала это вроде шутя, но у меня внутри что‑то кольнуло. Он хмыкнул, сделал вид, что не обиделся.
— Да кому она нужна, твоя крепость, — буркнул он, но взгляд всё‑таки на секунду задержался на стенах кухни, на моём большом холодильнике, на белой плитке, которую я так долго выбирала.
Эти мелкие его фразы я тогда списывала на усталость и хроническую зависть к чужим успехам. У нас постоянно не хватало денег, причём «не хватало» больше ему, чем мне. То одно не оплатил, то другое, вечно какие‑то хвосты, просроченные счета. Я помогала, как могла, и каждый раз он твердил:
— Вот расплачусь со всеми проблемами, и начнём жить нормально. У нас будет общее будущее, ты увидишь.
Я верила. Хотела верить.
Море встретило меня запахом водорослей и горячего песка. На набережной шумели дети, визжали чайки, за спиной шуршали плетёные сумки других отдыхающих. В первые дни отпуск казался каким‑то сном: я просыпалась без будильника, шла босиком по холодной плитке номера, слушала, как за окном кто‑то поливает клумбы, как соседи топают по коридору.
Я выкладывала в социальные сети фотографии: босые ноги на фоне моря, тарелка с невинным салатом, закат, который казался нарисованным. Под каждой фотографией — десятки одинаковых комментариев, особенно от тех, кто годами твердил, что «ещё всё успеет».
Дима под этими снимками ставил короткие сердечки и иногда писал: «Отдыхай за нас двоих». Звонил нечасто, оправдываясь: занят, разруливает какие‑то дела. Я думала: наконец‑то он взялся за голову, выбрался из своей вечной ямы.
Странные уведомления от банка начались на третий день. Сначала пришло сообщение о каком‑то запросе, связанном с моим счётом. Потом — письма на почту с темой вида: «Уточнение данных по вашему объекту недвижимости». Я щёлкнула по одному, пробежалась глазами по словам «оценка», «продажа», «стоимость», фыркнула и закрыла.
«Опять навязчивые услуги, лишь бы что‑нибудь продать», — подумала я и удалила всё скопом.
Но осадок остался. Вечером, сидя на балконе пансионата с кружкой горячего чая, я поймала себя на том, что мысленно уже дома: вижу свою ванную комнату, на крючке висит моё полотенце, на полке выстроены шампуни, в коридоре тихо гудит холодильник. И вдруг — как чья‑то тень проходит по этой картинке, чужие шаги по моему коридору.
Я встряхнула головой, будто отгоняя дурную мысль.
Звонок от соседки застал меня на пляже. Телефон завибрировал в сумке, я нащупала его мокрыми от морской воды руками.
— Ниночка, ты где? — Голос Тамары Петровны, нашей вечно любопытной соседки, звучал тревожно. — У тебя всё в порядке?
— В порядке, я на море, — крикнула я, перекрикивая волну. — А что?
— Тут к тебе какие‑то люди ходят… С мужчиной, вроде как с агентом по продаже жилья. Смотрят твою квартиру. Я подумала, мало ли… Ты же не говорила, что продаёшь?
Солнце в тот момент будто сразу стало тусклым. Я села прямо на песок.
— Какие люди? Сколько их? — спросила я глупо, будто от количества гостей всё зависело.
— Пара. Молодые такие, болтливые. Говорят, им очень нравится «ваш вариант», «просторная гостиная, светлая кухня». А мужчина им всё показывает, рассказывает, спрашивает, когда ты освободишься, чтобы «подписать бумаги». Я Диму видела с ними. Он сказал, что всё под контролем, но… Я решила тебе позвонить.
Я поблагодарила её, повесила трубку и ещё минуту сидела, слушая, как в уши залетает шорох волн и обрывок фразы, который застрял в голове: «когда вы освободитесь».
Кто должен освободиться? Я?
Я вышла с пляжа как в тумане. Песок приставал к ступням, резинка шлёпанцев натёрла кожу, но я этого не чувствовала. В номере дрожащими пальцами набрала в поиске название нашего района и слово «квартира». Листала страницы объявлений. На одной из них я увидела знакомую кухню. Мою кухню. Мой старый чайник в углу, мои стулья с потёртыми сиденьями, мой подоконник с алым геранью.
Фотографии были такие, будто кто‑то ходил по моей жизни с чужими глазами. Гостиная, в которой на столе всё ещё лежала моя раскрытая книга. Спальня, где простыня смята только с одной стороны. Под фотографиями чёрным по белому: «Просторная квартира в хорошем состоянии. Срочная продажа».
Дима поднял трубку не сразу.
— Нин, ты чего так часто звонишь? Я занят.
— Занят? — голос у меня сорвался. — Чем именно ты занят, Дима? Показываешь мою квартиру «потенциальным покупателям»?
На том конце повисла короткая пауза, потом послышался его торопливый выдох.
— Слушай, давай спокойно. Я всё объясню. Это… это ради нас. Ты не понимаешь, какой шанс выпал. Мы сможем начать всё сначала, без этого груза…
— Какого груза? Моего дома?
— Это не только твой дом, — вдруг жёстко сказал он. — Мы живём вместе, у нас общее будущее. Я просто ускорил то, что рано или поздно всё равно бы случилось.
С каждым его словом во мне будто что‑то ломалось. Он говорил ещё долго, сбивчиво, про какую‑то «выгодную сделку», «огромную сумму», «новую жизнь». Я почти не слушала. Где‑то на заднем плане он упомянул Лену, свою сестру, что у неё, мол, есть свободный угол, можно будет временно пожить у неё, пока мы «определимся».
Перед глазами тут же встал Ленкин затхлый коридор, узкая кладовка, в которой она когда‑то хранила старые лыжи и сломанный велосипед. И почему‑то именно эта кладовка вдруг связалась с Димой крепче, чем мой светлый зал.
Я отключила звонок, не дослушав. Собрала чемодан за десять минут, бросая в него вещи как попало. Чашка с недопитым чаем осталась сиротливо стоять на столе. Администратор что‑то спрашивал о дате выезда, о ключах, о питании, а у меня в ушах стучало только одно слово: «продажа».
В дороге домой время растянулось, как жвачка. За окном мелькали одинаковые поля, редкие деревни, серые остановки. Я пыталась восстановить в памяти последние месяцы. Как Дима слишком настойчиво интересовался, на какой именно счёт я перевожу деньги за квартиру. Как Лена грубо шутила, что «женщина без мужчины долго не удержит ни один дом». Как он, думая, что я сплю, шептался с кем‑то на кухне, закрывая дверь чуть плотнее, чем обычно.
Я вспоминала, как он предлагал: «Давай всё оформим по‑другому, чтобы нам обоим было спокойнее», и обижался, когда я отказывалась. Я считала это обычной мужской гордостью. Оказывается, это была подготовка.
Когда мой дом показался из‑за угла, сердце забилось так громко, что заглушило шум улицы. Подъездная дверь была приоткрыта. Внутри пахло знакомо: пылью, старыми ковриками, чьими‑то котлетами с третьего этажа. И ещё — тонкими нотками чужого парфюма.
Я поднялась по лестнице, стараясь не шуметь, как будто вторгалась в чужую жизнь, а не возвращалась в свою собственную. У нашей двери стояли чужие туфли — мужские, дорогие, и женские лодочки с блестящими носами. Мой ключ легко повернулся в замке. Значит, никто даже не подумал, что хозяйка может вернуться раньше.
В прихожей стояли трое. Дима — бледный, но всё ещё пытающийся держаться уверенно. Мужчина в строгой рубашке с кожаной папкой под мышкой — видимо, тот самый посредник по продаже жилья. И молодая пара, та самая, что уже мысленно расставила свою мебель в моей гостиной: девушка глазела на мои шторы, мужчина вертел головой, оценивая стены.
— Тогда по срокам освобождения… — говорил посредник, листая бумаги. — Вы же говорили, что хозяйка согласна…
Я опёрлась плечом о дверной косяк. В коридоре пахло моим домом и чем‑то чужим, холодным, бумажным. Они обернулись почти одновременно. Мир вокруг будто на секунду замолчал. Только в глубине квартиры продолжал мерно тикать мой старый настенный будильник.
Первые опомнились не они, а я. Точнее, моё тело. Руки сами опустили чемодан на пол, звук глухо ударился о стены, как выстрел. Девушка дёрнулась, мужчина с папкой нахмурился, Дима побледнел до синевы.
— А вот и «хозяйка», — выдохнул он, стараясь улыбнуться. — Нин, ты чего так рано?.. Мы тут как раз…
Посредник раскладывал на кухонном столе бумаги. Я видела только блеск тонкой металлической ручки в руках покупателя. Он уже тянулся подписать.
— Не подписывайте, — услышала я свой голос. Холодный, чужой. — Ни один лист. Это всё недействительно.
В комнате сразу стало как будто теснее. Запах чужих духов смешался с родным ароматом моего стирального порошка и жареных котлет, которые я когда‑то готовила для нас с Димой. А теперь этот запах, кажется, был только моим.
— Простите… вы кто? — осторожно спросила девушка, сжимая ремешок своей сумочки.
— Я хозяйка этой квартиры, — сказала я отчётливо. — Единственная. По закону и по совести.
Посредник замер с бумагами в руках, его глаза метнулись к Диме.
— Дмитрий Сергеевич, вы говорили… доверенность…
— Есть доверенность, — перебила я. Подошла ближе, бросила на стол свою папку. Картон скользнул по клеёнке, звякнула стеклянная сахарница. — Вот настоящая. Оригинал. Срок действия истёк полгода назад. Всё, что вы держите в руках, — подделка.
Я вытащила лист, где знакомая печать и подпись нотариуса казались теперь единственным островком здравого смысла. Рядом положила бумагу из их пачки. Даже невооружённым глазом было видно, что подпись на «их» листе странно смазана, а буквы в моей фамилии пляшут.
— У меня есть выписка со счёта, — продолжала я, чувствуя, как внутри всё каменеет. — Никаких денег за квартиру я не получала и не собиралась получать. Есть переписка вашего «надёжного» Дмитрия с его сестрой и с вами, — я посмотрела на посредника. — Я успела восстановить архив почты, пока ехала домой. Он обсуждал, как лучше провернуть это, пока я в отпуске.
Слово «провернуть» зазвенело в ушах, как ложка о стекло.
Посредник отпрянул от стола, будто бумаги обожгли ему пальцы.
— Простите, я… я не знал… Мне представили действующую доверенность… Я не хотел участвовать ни в какой махинации…
Молодой мужчина‑покупатель судорожно сглотнул.
— Простите, мы… мы вовсе не хотели… Мы думали, что всё честно… Нас же тоже могут привлечь… как это называется… за незаконные действия…
Я смотрела только на Диму. На его взгляд — мечущийся, озлобленный и одновременно жалобный.
— Нин, подожди, — торопливо заговорил он. — Ты всё не так поняла. Это… это просто недоразумение. Я хотел как лучше. Я же тебе говорил: огромная сумма, новый дом… Я не успел тебе всё объяснить…
— Ты успел, — перебила я. — Вчера. Когда сообщил, что уже почти продал мою квартиру. За моей спиной. Пока я ела гостиничный омлет и думала, что у меня есть дом и человек, которому можно верить.
Я чувствовала, как дрожь поднимается от колен к горлу, но голос всё равно оставался ровным, почти ледяным.
— Ваши имена и телефоны у меня есть, — повернулась я к покупателям и посреднику. — Я не собираюсь портить вам жизнь, но вы должны понимать: если бы я не успела вернуться, вы все сейчас сидели бы в очень неприятной истории. Советую вам уйти. Немедленно. И впредь проверять, с кем имеете дело.
Посредник торопливо начал сгребать свои бумаги, запихивая их в папку. Девушка почти бегом прошла мимо меня в коридор, шурша платьем. Мужчина пробормотал что‑то вроде извинения, но я уже не слушала. В прихожей послышался торопливый топот, хлопнула дверь, и дом выдохнул. Остались только я и Дима. И моё сердце, которое стучало так громко, что могло, казалось, треснуть об обои.
Он попытался улыбнуться.
— Ну вот, всё обошлось. Не приехали — продали бы спокойно, купили бы новое жильё… А так… Признаю, переборщил. Но ты же тоже не святая, Нин. Вечно свои бумажки прячешь, как будто я вор какой‑то. Недоверие это. Жадность даже, я бы сказал. Квартира да квартира…
— Вор, — сказала я тихо. — Именно так это и называется. Вор и предатель.
Он дёрнулся, как будто я ударила его по лицу.
— Слова подбирай, — прошипел он. — Я ради нас старался. Ради нашего будущего. А ты… ты просто прижалась к своей собственности и боишься сделать шаг.
Я аккуратно подвинула ногой его чемодан, который он заранее поставил у двери, чтобы «быстрее освободить площадь». Чемодан негромко стукнулся о стену.
— Раз ты так уверен, что можешь распоряжаться моим домом за моей спиной, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, — значит, тебе здесь делать нечего. Собирай свои вещи и отправляйся туда, где ты уже всё для себя решил. К сестрице. В её тесную кладовку. Помнишь? «Временное решение».
В его зрачках мелькнуло настоящее, неподдельное удивление. Он действительно не верил, что я смогу так сказать.
— Ты не выгонишь меня, — пробормотал он. — Мы столько вместе… Я вкладывался… Я мебель собирал… Я…
— Мебель останется, — спокойно ответила я. — А ты — нет. У тебя уже есть свободный угол. Как ты сам выражался. Самое время его использовать.
Дальше всё происходило как во сне. Дима метался по квартире, собирая носки, рубашки, какие‑то провода, диски, старые спортивные штаны. Шкафы хлопали, вешалки звенели, на ковёр сыпалась пыль. Я стояла у окна и смотрела вниз, на двор, где мальчишки гоняли мяч, словно в мире ничего не менялось.
Соседи, конечно, не могли пропустить такое зрелище. Когда Дима втащил чемодан в коридор, дверь напротив приоткрылась. Татьяна Петровна, вечно в халате и с бигуди, впилась глазами в его баул, затем в моё лицо. Я спокойно выдержала её взгляд. Пусть смотрит. Пусть рассказывает потом всему подъезду, как «этот, который всегда умничал, съезжал в позоре».
У лифта кто‑то шепнул: «Видела, видела… ещё говорил всем, что они скоро тут не жить будут…» Дима втянул голову в плечи, словно мальчишка, пойманный на воровстве в буфете.
Когда дверь за ним захлопнулась, в квартире повисла тишина. Даже будильник на стене, казалось, тикал мягче. Я медленно прошла по комнатам. Его чашка на столе с засохшей крошкой, его куртка на спинке стула, его расческа в ванной. Всё это вдруг стало чужим. Я начала собирать его остатки в большие пакеты. Футболки с выцветшими надписями, стопка старых журналов, дешёвые дезодоранты, какие‑то шурупы в спичечной коробке. Всё — за порог. Каждый выброшенный предмет будто освобождал ещё сантиметр воздуха.
В следующие дни я занималась тем, что назвала для себя «юридической чисткой». С утра шла в нотариальную контору, подтверждала отзыв всех доверенностей, писала заявления, консультировалась со специалистами по законам. Они внимали, кивали, говорили о возможной ответственности Димы. Я смотрела на аккуратные стопки дел на их столах и думала, стоит ли мне добиваться, чтобы его имя оказалось в одной из таких папок.
Вечером, возвращаясь домой, я долго сидела на кухне с чашкой горячего чая, слушала, как по батареям стучит вода, и спрашивала себя: хочу ли я ходить по кабинетам, давать показания, снова и снова пересказывать эту историю? Или достаточно того, что он уже наказан. Своей нищетой, своим позором, своей кладовкой. В итоге я решила не подавать заявление. Я забрала у него всё, что действительно имело значение: право шагать по моему коридору, дышать воздухом моего дома, называть это место своим.
Через пару месяцев я с содроганием вспоминала тот день, как страшный сон, который постепенно тускнеет. Я переклеила обои в зале — светлые, с едва заметным рисунком ветвей. Переставила диван к другой стене. Сняла тяжёлые тёмные шторы, купленные «по его вкусу», и повесила лёгкие, почти прозрачные. Утренний свет теперь входил свободно, растекаясь по полу, по книжным полкам, по подоконникам.
Работа неожиданно пошла в гору. Начальница поручила мне новое важное дело, и я впервые за долгое время почувствовала уверенность не только в стенах квартиры, но и в себе. Появились новые знакомые, мы иногда встречались в городе, ходили в театр, гуляли по набережной. Но когда разговор заходил о том, чтобы «заглянуть ко мне на чай», я улыбалась и мягко отказывала. Мой дом стал моей крепостью, и я не собиралась впускать туда кого‑то ещё без ясных, твёрдых границ.
О Диме я слышала обрывочные сведения от всё той же Татьяны Петровны, которая, кажется, знала новости со всех улиц. Он действительно перебрался к Лене. Та самая кладовка, где когда‑то стояли лыжи и ржавая рама велосипеда, стала его «комнатой». Старый складской запах, коробки до потолка, узкая раскладушка между старыми шубами и чемоданами. Я помнила этот угол слишком хорошо, чтобы не представлять, как он там ворочается ночами, слушая, как за стеной гремит кастрюлями его сестра и бормочет недовольные слова.
Говорили, что первое время Лена делала вид заботливой сестры, но потом с неё быстро слетел этот образ. Начались упрёки, требования платить за всё, язвительные замечания о том, что «умный нашёлся, квартиры продаёт, а сам в кладовке живёт». Слухи, конечно, могут преувеличивать, но я легко верила в эту картину. Она слишком подходила к тому человеку, которого я знала.
Однажды поздней осенью я проходила мимо их подъезда. Моросил мелкий дождь, асфальт блестел, как чёрное стекло. Я прижала к себе папку с рабочими бумагами и только хотела ускорить шаг, как дверь подъезда распахнулась. На лестничную площадку вышел Дима.
Я остановилась.
Он постарел. Не просто осунулся — как будто с него сняли слой самоуверенности, и под ним оказался сгорбленный, уставший мужчина. Щёки впали, под глазами легли тёмные круги. Куртка, когда‑то новая, теперь висела мешком, в рукаве торчала нитка. Он нёс в руках узел с постельным бельём, из подъезда тянуло тяжёлым запахом старых вещей и нафталина. Запах той самой кладовки.
— Нина… — выдохнул он, увидев меня.
Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Мне вдруг стало тихо внутри. Ни злости, ни боли — только ясное понимание, что между нами лежит уже не только расстояние, но и вся прожитая мною после него жизнь.
— Здравствуй, Дима, — сказала я спокойно.
— Ты… как ты? — он сжал узел так, что костяшки пальцев побелели. — Я… я всё хотел… объяснить. Тогда… Это всё так глупо вышло…
— Я хорошо, — ответила я. — Живу в своей квартире. Работаю. Всё в порядке.
Он отвернулся на секунду, будто мои слова ударили сильнее, чем любой крик.
— Я… я виноват, — выдавил он наконец. — Просто… я думал, что успею всё исправить, что ты поймёшь… У нас могло быть другое будущее…
— Будущее у нас и так получилось разное, — мягко сказала я. — И это правильно.
Мы помолчали. Где‑то во дворе скрипнули качели, зашумела машина. Дождь моросил, ложась на его взъерошенные волосы мелкими каплями.
— Ты мне… никогда не простишь? — прозвучало почти шёпотом.
Я задумалась. Прощение… Я вдруг поняла, что это уже не главное.
— Знаешь, Дима, — сказала я, — я уже не живу тем днём. У меня другая жизнь. И у тебя тоже. Просто живи как считаешь нужным. Но чужими домами больше не распоряжайся.
Он кивнул, опустив голову. Мы разошлись в разные стороны, даже не попрощавшись. Его шаги растворились в шорохе дождя.
Я шла домой и чувствовала, как поднимаюсь по ступеням уже другим человеком. Моя квартира встречала меня светом из окна, ровным дыханием тёплых батарей, знакомыми запахами свежей краски и чистого белья. Я провела ладонью по подоконнику, посмотрела на стены с новыми обоями и вдруг ясно осознала: это не просто комнаты. Это пространство моей свободы, моего выбора, моих границ.
Квартира, которую он пытался продать за моей спиной, осталась у меня. А ему, как оказалось, надолго досталась другая недвижимость — тесная кладовка собственной лжи.