В квартире Ольги Петровны всегда царила такая тишина, что было слышно, как оседает пыль на полированных боках советской стенки. Впрочем, пыли здесь не было. Заслуженный учитель на пенсии вела беспощадную войну с любым беспорядком, словно хаос в вещах мог накликать хаос в душу.
Ольга сидела в глубоком кресле, положив на колени тяжелый бархатный альбом. За окном серый ноябрьский дождь хлестал по стеклам, но в комнате было тепло и стерильно чисто.
С фотографии на нее смотрела мать, Софья Андреевна — женщина с высокой прической и взглядом, способным заморозить кипяток. Директор школы, «железная леди» районного масштаба. Она никогда не плакала. Даже когда хоронила мужа, даже когда дочь, сама Ольга, рыдала от первой несчастной любви.
— Слабость, Оля, это роскошь, которую мы не можем себе позволить, — звучал в голове её голос.
Ольга перелистнула страницу. Старинный, пожелтевший снимок. Прабабка Устинья. Суровое лицо, плотно сжатые губы. Семейная легенда об Устинье передавалась шепотом, как страшная сказка на ночь.
Говорили, что её муж, первый парень на деревне, пил по-черному и бил смертным боем. И однажды, когда он уснул пьяным в бане, дверь оказалась подперта снаружи тяжелым дубовым поленом. Баня сгорела дотла. Никто ничего не доказал, но в деревне Устинью обходили стороной.
— Мужики у нас не держатся, — говорила бабушка, расчесывая маленькой Оле волосы. — То ли сглазил кто, то ли порода такая. Сгорают они рядом с нами, внученька. Или мы их сжигаем, сами того не ведая.
Ольга Петровна поежилась, хотя сквозняка не было. Эту порчу она чувствовала кожей всю жизнь. Её собственный брак был коротким, как вспышка спички. Муж, тихий биолог с добрыми глазами, умер от инфаркта в тридцать пять лет. Просто упал на кафедре и больше не встал. Ольга осталась одна с пятилетним Андрюшей.
С того дня её жизнь превратилась в бесконечный караул. Она стояла на страже сына, как часовой у вечного огня. Андрей стал центром её вселенной, её единственным мужчиной, её оправданием перед судьбой. Она, Ольга Петровна, должна была обмануть рок.
Её сын не сопьется, не сгорит и не умрет молодым. Она вылепит из него идеал. Она убережет его от всего — от сквозняков, от дурных компаний, от неправильных женщин. Особенно от женщин.
— Ты у меня особенный, Андрюша, — твердила она ему, проверяя уроки, завязывая шарф, выбирая институт. — Ты должен быть достойным.
И он был. Золотая школьная медаль, престижный технический вуз, уважение соседей. Ольга гордилась им так, словно это была её личная медаль за отвагу. Она не заметила, как материнская любовь превратилась в душный кокон, из которого невозможно выбраться, не разорвав живую ткань. Она не видела в сыне взрослого мужчину. Она видела хрустальную вазу, которую несла по минному полю, боясь споткнуться.
***
Тот вечер Ольга Петровна планировала как торжество дипломатии. Андрей, её послушный, рассудительный мальчик, три дня назад, опустив глаза, сказал:
— Мам, я хочу тебя познакомить. Я не один приду.
Сердце у Ольги екнуло и пропустило удар. Но она взяла себя в руки. Рано или поздно это должно было случиться. В голове сразу нарисовался образ: дочь профессора с кафедры, или, может быть, та скромная пианистка из музыкальной школы. Девушка из «приличной семьи», с которой можно будет говорить на одном языке.
Ольга достала из серванта лучший чешский хрусталь, который берегли для особых случаев. Накрахмалила скатерть так, что она хрустела, как первый снег. Запекла утку с яблоками — коронное блюдо. Квартира сияла, готовая принять достойную партию.
Звонок в дверь прозвучал ровно в шесть. Ольга Петровна поправила прическу, глубоко вздохнула и открыла.
На пороге стоял Андрей, сияющий и взволнованный. А рядом с ним… Ольга почувствуя, как улыбка сползает с её лица, словно плохо приклеенная маска.
Девушка была маленькая, худенькая, в дешевеньком китайском пуховике и стоптанных сапогах. Из-под вязаной шапки выбивались светлые пряди. В руках она комкала пакет с тортом «Сказка».
— Мама, познакомься, это Лена, — голос сына дрогнул. — Мы… мы вместе работаем. Ну, она медсестра в поликлинике, где я медосмотр проходил.
—Здравствуйте, Ольга Петровна, тихо произнесла гостья, и Ольга отметила, как покраснели её руки, без перчаток в такой мороз.
Ужин превратился в пытку. Хрусталь звенел насмешливо. Лена не знала, какой вилкой есть салат, смущалась, краснела пятнами. Ольга Петровна сидела прямой, как палка, и вела допрос. Голос её был любезным, но в каждом вопросе сквозил яд.
— А родители ваши, Леночка, кто по профессии?
— Папа сторожем на складе был, умер два года назад. А мама… мама на пенсии по инвалидности, — Лена теребила край скатерти.
— Вот как… А сами вы, я слышала, институт бросили? Не потянули?
— Пришлось работать пойти, маме лекарства нужны были, — Лена подняла глаза, в них блеснули слезы, но Ольгу это не тронуло.
Внутри у заслуженной учительницы все кипело. Медсестра! Безотцовщина! Нищая! Это для нее она растила сына? Для этой «серой мыши», которой только утки больным выносить?
— Андрей, помоги мне на кухне, — ледяным тоном сказала Ольга.
Когда сын зашел за ней, она не выдержала.
— Ты с ума сошел? — прошипела она, чтобы не слышала гостья, хотя ей было все равно. — Ты кого в дом привел? Нищебродов мне не надо! Она же тебе не пара! Ей нужны твоя квартира и прописка!
— Мама, я люблю её, — Андрей впервые смотрел на мать не снизу вверх, а прямо.
— Любишь? Да что ты знаешь о жизни! Я жизнь положила, чтобы ты человеком стал! Выбирай: или эта девка, или мать. Если сейчас уйдешь с ней — ноги твоей здесь больше не будет!
Ольга была уверена в победе. Андрей никогда не шел против её воли. Она ждала извинений, ждала, что он сейчас выпроводит эту Лену.
Но Андрей побледнел. Его лицо вдруг стало жестким, незнакомым — проступили черты прабабки Устиньи.
— Прости, мама, — тихо сказал он.
Он вышел в комнату, взял Лену за руку:
— Пойдем. Нам пора.
Хлопнула входная дверь. Ольга осталась стоять посреди кухни. В полной тишине она взяла со стола хрустальный бокал и с размаху швырнула его об пол. Звон разбитого стекла показался ей самым страшным звуком в мире. Это разбилась её жизнь.
***
Жить молодым пришлось в старом доме Лениной бабушки, на самой окраине города, где заканчивался асфальт и начиналась непролазная грязь. Домишко был ветхим: крыша текла, полы скрипели, а удобства были во дворе.
Для Андрея, выросшего в стерильном комфорте учительской квартиры, это был шок. В первое утро он полчаса не мог растопить печь — дым валил в комнату, глаза слезились. Воду носили из колонки за два квартала.
— Андрюш, может, ты вернешься? — шептала Лена ночью, прижимаясь к нему под двумя одеялами. — Я не хочу тебе жизнь портить.
— Глупая, — он целовал её в макушку, пахнущую дешевым шампунем и дымом. — Ты и есть моя жизнь.
Странно, но, несмотря на бытовую неустроенность, в этом покосившемся доме было то, чего никогда не было у Ольги Петровны — смех. Они хохотали, когда Андрей учился колоть дрова и чуть не отрубил себе палец. Они радовались, когда удалось заклеить окна на зиму. А через год родилась Катюшка.
Но Ольга Петровна не умела проигрывать. Её обида трансформировалась в холодную, расчетливую месть. Городок был маленький, и авторитет заслуженного учителя был непререкаем.
Она начала войну шепотом.
— Бедный мой Андрюша, — вздыхала она в очереди в магазине, картинно прижимая платок к глазам. — Окрутила его девка, приворожила, не иначе. Глаза у него стеклянные стали, сам не свой ходит. Уж не подливает ли она ему чего? У них в роду, говорят, бабка ведьмой была…
Слухи, как гнилая вода, просачивались везде. Лену начали сторониться. Соседки перестали здороваться, продавщицы в магазине поджимали губы и швыряли сдачу. «Ведьма», «окрутила», «из грязи в князи» — шелестело за спиной.
Андрей работал на износ, брался за любые подработки, чтобы прокормить семью. Беда пришла, откуда не ждали.
Кате исполнилось пять лет. Однажды Андрей пришел забирать её из садика и увидел дочь, сидящую на скамейке в стороне от других детей. Платьице порвано, на щеке — грязный развод от слез и свежая царапина.
— Катюша, что случилось? — он подхватил дочку на руки.
— Они не играют со мной, — всхлипнула девочка., Васька сказал, что моя мама, ведьма и меня заколдует. И толкнул меня в грязь. А воспитательница слышала и… и ничего не сказала.
Андрей прижал дочь к груди так сильно, что она пискнула. Внутри у него все перевернулось. Он понял: это не детские шалости. Это клеймо. И поставила его родная мать.
Вечером, когда Лена обрабатывала ссадину на щеке дочери и беззвучно плакала, Андрей ударил кулаком по столу. Чашка подпрыгнула.
— Всё, — сказал он глухо. — Хватит. Мы уезжаем.
— Куда, Андрюша? — испугалась Лена.
— В областной центр. В Москву. На Север. Куда угодно, где нас никто не знает. Здесь нам жизни не дадут. Она нас сожрет.
***
Сборы были короткими. Продали бабушкин домик за копейки, погрузили пожитки в старенький «Жигули», купленный у соседа.
Когда машина проезжала мимо знакомой пятиэтажки в центре, Андрей на секунду притормозил. В окне третьего этажа колыхнулась занавеска. Он знал, что мать там. Стоит и смотрит. Ждет, что он выйдет, упадет в ноги, покается.
Он сжал руль так, что побелели костяшки пальцев, и нажал на газ. Машина дернулась и рванула вперед, прочь из города, прочь от прошлого.
Большой город встретил их равнодушием и серым бетоном. Первые полгода были адом. Съемная «однушка» с тараканами на окраине мегаполиса, вечная нехватка денег.
Андрей, инженер с высшим образованием, пошел на завод простым токарем — там платили живые деньги и давали общежитие. Он приходил домой черным от масла и металлической пыли, падал на кровать и засыпал мертвым сном.
Но именно здесь, вдали от материнской опеки и ядовитых шепотков, Андрей расправил плечи.
— Ленка, — сказал он однажды, раскладывая на кухонном столе зарплату. — Ты должна восстановиться в меде.
— Андрюша, куда? Денег нет, Катьку растить надо…
— Я сказал — должна! Ты врач от бога, я же вижу, как ты к людям относишься. Я потяну. Возьму ночные смены.
И они тянули. Вместе. По вечерам Лена зубрила анатомию и латынь, сидя на кухне под тусклой лампочкой, а Андрей, уставший, варил суп и чинил Катины игрушки. Они были как два альпиниста в одной связке: если сорвется один — погибнут оба. Это придавало сил.
Прошло пятнадцать лет.
Время — удивительный скульптор. Оно стерло с их лиц наивность, добавило морщинок, но сделало их прочнее гранита. Андрей Семенович теперь был начальником крупного цеха, уважаемым человеком с крепким рукопожатием. Елена Валерьевна стала заведующей терапевтическим отделением, врачом, к которому записывались за месяц.
А Катя… Катя выросла умницей и красавицей, студенткой филфака, в которой сочетались отцовская доброта и, как ни странно, бабушкина стальная воля.
Они построили свой мир. Дом — полная чаша, уют, достаток. Тот самый «хрустальный» мир, о котором мечтала для сына Ольга Петровна. Только вот самой Ольги Петровны в этом мире не было. Её место было пустым, как вырванная страница из книги.
***
Годы не пощадили и Ольгу Петровну. Одиночество высушило её, сделало еще более жесткой и ломкой. Она по-прежнему держала квартиру в идеальном порядке, но теперь эта чистота напоминала музейный склеп.
Болезнь подкралась незаметно. Сначала просто слабость, потом тянущие боли. Местные врачи разводили руками и прятали глаза: «Вам бы в область, Ольга Петровна. Там аппаратура, там специалисты».
Ехать пришлось. Страшно было не умереть — страшно было стать беспомощной, зависимой. В областной поликлинике было шумно, душно, пахло хлоркой и чужим горем. Ольга сидела в коридоре, сжав сумочку побелевшими пальцами, и чувствовала себя маленькой потерянной девочкой.
— Следующий! — крикнула медсестра.
Ольга Петровна на негнущихся ногах вошла в кабинет.
— Садитесь, рассказывайте, — голос врача показался смутно знакомым, глубоким, уверенным.
Врач сидела к ней спиной, заполняя карту. Белый халат сидел безупречно, светлые волосы были уложены в строгую прическу. Она повернулась.
— На что жалуе… — фраза оборвалась.
Повисла тишина. Такая густая, что, казалось, ее можно резать скальпелем.
Ольга Петровна смотрела на женщину перед собой и не могла поверить. Это была не та забитая девочка в дешевом пуховике. Это была красивая, статная женщина, в глазах которой светился ум и спокойная сила. На бейджике золотом горело: «Заведующая отделением Елена Валерьевна…» Фамилия была её, Ольги. Сына.
— Здравствуй… те, — голос Ольги сорвался на хрип. Ей вдруг стало невыносимо стыдно. За свой старый плащ, за свои морщины, а главное — за ту, прошлую себя.
Елена молчала всего секунду. В её глазах промелькнуло что-то — боль? Обида? Но она моргнула, и взгляд снова стал профессионально-сосредоточенным.
— Здравствуйте, Ольга Петровна. Давайте вашу карту. Раздевайтесь до пояса, за ширму.
Осмотр прошел в молчании. Руки Елены были теплыми и на удивление нежными. Она слушала сердце свекрови, и Ольга чувствовала, как это сердце колотится, готовое выпрыгнуть из груди.
Когда Ольга оделась и села обратно к столу, Елена уже писала назначения.
— Ничего страшного нет, — ровно сказала она, не поднимая глаз. — Запущенная хроника, но мы подлечим. Вот рецепт, вот направление на процедуры.
Ольга взяла листок. Рука дрожала.
— Лена… — она не знала, что сказать. Слова застревали в горле колючим комом. — Лена, я… Прости меня.
Елена отложила ручку. Посмотрела прямо в глаза — спокойно, без злобы, но и без тепла.
— Я не держу зла, Ольга Петровна. Это разрушает. Андрей здоров, работает. Катя на филфаке учится, отличница. У нас все хорошо. Вы идите, там очередь.
Это вежливое «вы идите» ударило больнее любого проклятия. Её не прогнали, нет. Ей просто показали, что она — чужая. Пациент номер тринадцать. Бывшая родственница.
Ольга вышла из кабинета, прижимая к груди рецепт, и по её щекам текли слезы, которые она не могла остановить.
***
Вечером Елена долго молчала за ужином. Андрей заметил.
— Что случилось, Ленок? На работе проблемы?
— Мать твоя приходила, — тихо сказала она.
Вилка в руке Андрея звякнула о тарелку. Он замер.
— И что? Что она сказала? Опять гадости?
— Нет. Она болеет, Андрюш. Постарела очень. Плакала. Прощения просила.
Андрей сжал челюсти.
— Пусть у себя дома плачет. Она свой выбор сделала пятнадцать лет назад. Когда тебя грязью поливала, когда Катьку травила. Нет у меня матери.
В дверях кухни стояла Катя. Она слышала всё. Для нее бабушка была мифическим персонажем, злой волшебницей из детских страхов. Но сегодня в голосе мамы она услышала жалость. А в голосе отца — боль, которую он маскировал под гнев.
Кате было двадцать. Возраст, когда хочется докопаться до истины, распутать все узлы. Ей стало невыносимо интересно посмотреть на эту женщину. На корень своего рода.
Через неделю, тайком от родителей, Катя села в автобус.
Дверь ей открыла сгорбленная старушка. Ольга Петровна удивленно смотрела на высокую девушку, так похожую на Андрея — тот же разрез глаз, та же упрямая складка у губ.
— Вы к кому?
— Я Катя. Внучка ваша.
Чай пили на той самой кухне, где когда-то разбился хрустальный бокал. Ольга суетилась, доставала какое-то печенье, руки её тряслись. Она не сводила глаз с Кати, словно пила живую воду.
— Ты так похожа на него… — шептала она. — И на прабабку Софью.
Они просидели три часа. Смотрели тот самый бархатный альбом. Катя слушала истории про прадедов, про войну, про школу. И вдруг поняла: перед ней не монстр.
Перед ней глубоко несчастная женщина, которая всю жизнь боялась. Боялась любить, чтобы не потерять. Боялась довериться, чтобы не быть преданной. Она сама замуровала себя в башню из принципов и теперь умирала там от холода.
— Бабушка, — сказала Катя на прощание. — Скоро у мамы круглая дата. Сорок лет. Приезжай.
— Нет, Катенька, — Ольга опустила голову. — Меня не пустят. Андрей не простит.
— Он твой сын. А мама… мама добрая. Приезжай. Пожалуйста.
***
В квартире Андрея и Елены царила предпраздничная суматоха. Стол раздвинули, накрыли нарядной скатертью. Пахло пирогами, духами и счастьем. Ждали гостей — коллег, друзей. Только Катя почему-то опаздывала.
— Где её носит? — ворчал Андрей, открывая шампанское. — Все уже в сборе.
Раздался звонок в дверь.
— Я открою! — крикнула Елена.
Андрей вышел в прихожую следом за женой. Дверь распахнулась.
На пороге стояла Катя, румяная с мороза, а рядом с ней, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, стояла Ольга Петровна. В руках она сжимала нелепый, огромный букет алых роз и какой-то пакет.
В прихожей повисла тишина. Гости притихли в комнате.
Андрей побледнел. Он смотрел на мать, и в его взгляде боролись пятнадцать лет обиды и сорок лет сыновней памяти.
— Катя, это что? — хрипло спросил он.
Ольга Петровна шагнула вперед. Она казалась маленькой и хрупкой рядом с высоким сыном.
— Андрюша… Лена… — голос её дрожал. — Я не прошу пустить меня обратно. Я просто… поздравить хотела. Вот.
Она протянула букет Елене.
Елена стояла, прижимая к груди кухонное полотенце. Она видела, как дрожат руки свекрови. Она видела глаза мужа — растерянные, мальчишеские. И она, врач, которая каждый день видела смерть, знала цену времени. Его оставалось так мало.
— Спасибо, Ольга Петровна, — тихо сказала Елена. Она взяла цветы, а потом, неожиданно для самой себя, шагнула вперед и коснулась плеча старушки. — Проходите. Не стойте на пороге.
— Я только на минутку… — начала было Ольга.
— Проходите, — твердо сказал Андрей. Он подошел и, неловко, но крепко взял у матери из рук тяжелый пакет. — Мам, давай пальто.
Ольга всхлипнула. Одна слезинка скатилась по морщинистой щеке.
— Леночка, — вдруг сказала она, глядя на невестку. — Ты уж прости меня, дуру старую. Я ведь думала, ты его погубишь. А ты его спасла. И меня спасла. Бывших врачей не бывает, верно?
— Верно, — улыбнулась Елена. — И бывших матерей тоже.
Они прошли в комнату. Гости зашевелились, расступаясь.
— Ой, — растерянно сказала Катя. — А стульев-то не хватает! Мы на четверых рассчитывали, да дядя Паша с женой…
За столом действительно не было места.
Повисла пауза. И тут Андрей, впервые за вечер улыбнувшись своей открытой, светлой улыбкой, сказал:
— Сейчас.
Он ушел на кухню. Было слышно, как он что-то двигает. Через минуту он вернулся, неся простой деревянный табурет — тот самый, на котором Лена когда-то зубрила анатомию в их первой съемной квартире.
Он поставил его во главе стола, рядом со своим.
— Вот. Пятый стул. Садись, мама.
Ольга Петровна опустилась на табурет, словно на трон. Слева сидел сын, справа, невестка, напротив, внучка. Круг замкнулся.
Зазвенели вилки, потекли разговоры. Катя шутила, рассказывая про институт, Андрей подкладывал матери салат. Ольга смотрела на них сквозь влажную пелену слез и чувствовала, как внутри, в самой глубине души, тает ледяной ком, который она носила с собой всю жизнь. Легенда о «сгорающих мужчинах» и одиноких вдовах рассыпалась в прах.
Елена накрыла своей теплой ладонью сухую, пергаментную руку свекрови. Ольга Петровна не отдернула руку. Она впервые за много лет чувствовала, что находится дома. И что порча рода разрушена не магией, а простым, человеческим прощением. И пятым стулом, который всегда можно найти, если в сердце есть место для любви.
***
Существуют ли семейные проклятия на самом деле, или мы сами создаём их своими страхами и передаём из поколения в поколение?