Меня забыли.
Не сразу.
Постепенно.
Сначала — реже брали на руки. Потом перестали разговаривать. Потом я оказалась в коробке. А потом — в темноте.
Я — розовая жаба. Мягкая. Очень.
У меня длинные лапки, которые болтаются, если меня поднимать. Я вообще не похожа на жабу — только мордашкой. Так она говорила. Смеялась.
Она всегда смеялась, когда прижимала меня к щеке.
— Ты моя странная жаба, — шептала она. — Но я тебя люблю.
Я была рядом, когда ей было страшно.
Когда в комнате выключали свет.
Когда за окном гремел гром.
Когда взрослые ругались слишком громко.
Я всё слышала. Всё знала.
И молчала.
Так и надо. Я же игрушка.
Она таскала меня за длинные лапки, усаживала на подоконник, укладывала рядом спать. Иногда я падала с кровати — и лежала на полу, глядя в темноту, пока утром она не подбирала меня, сонная, с растрёпанными волосами.
Потом она выросла.
Это случилось не в один день. Просто однажды я осталась на кровати. Потом — на полке. Потом — в ящике. Потом — в коробке.
Там было пыльно. И тихо.
Очень тихо.
Я ждала.
Игрушки умеют ждать. Мы терпеливые.
Иногда мне казалось, что я больше никому не нужна. Что так и останусь здесь — мягкая, розовая, с длинными лапками, которые больше никто не будет обнимать.
А потом коробку открыли.
— Мам? — спросил детский голос. — А это что?
Свет ударил в глаза.
Меня осторожно подняли.
— Ох… — женщина замерла. — Это же… моя жаба.
Она улыбнулась так, как улыбаются только тогда, когда внутри что-то очень щемит. Провела рукой по моей мордашке. По длинным лапкам. Аккуратно стряхнула пыль.
— Я совсем про тебя забыла, — тихо сказала она. — Прости.
Я хотела сказать, что ничего. Что я не обижаюсь. Что я ждала.
Но я всего лишь игрушка.
— Она какая-то грустная, — сказала девочка. — Давай посадим её на полку. Чтобы она больше не была одна.
Меня поставили на зеркало в гостиной. Высоко. Оттуда видно всю комнату.
Теперь я снова здесь.
Смотрю, как она живёт. Как смеётся. Как иногда замирает, глядя в никуда.
И мне тепло.
Потому что меня вспомнили.
