Когда в январе в Саянской тайге ударяют настоящие морозы, кажется, что само время застывает. Воздух становится густым и звонким, каждое движение — осмысленным и экономным, а белизна снега слепит даже в серый, подернутый дымкой день. В это время года заимка на берегу Ерината особенно похожа на крошечный остров, отрезанный от мира не просто расстоянием, а самой субстанцией зимы — многометровыми сугробами, скованной льдом рекой, молчанием леса. И именно в эту пору внутренний уклад жизни здесь проявляется с особой ясностью. Январь 2026 года для Агафьи Карповны Лыковой — не просто точка в календаре. Это время, когда подводятся незримые итоги осенних трудов, проверяется на прочность запасённое, а тишина становится и испытанием, и главным собеседником.
Пожалуй, главное изменение этой зимы — это звук не одного, а двух пар валенок, скрипящих по снегу от избы к хлеву. В конце прошлого года из Москвы, с Рогожской заставы, на Еринат приехала Валентина Иванова. Она не турист и не журналист, а просвирня — женщина, чьи руки привычны к тонкой работе с церковным тестом. Её решение провести здесь пять месяцев, до самой Пасхи, — не жест доброй воли, а глубоко осознанный поступок. Для Агафьи Карповны, которой в апреле стукнет восемьдесят один, это не просто «помощница». Это возвращение элемента той самой большой семьи, которую она потеряла много десятилетий назад. Теперь утренние и вечерние правила они читают вместе, и в этом есть особая, тихая гармония. Валентина взяла на себя самую тяжёлую, «мужскую» работу: колет дрова, носит воду, ухаживает за козами. И это освободило Агафье Карповне то драгоценное время, которого ей так не хватало — время для молитвы без спешки, для чтения потрёпанных потёмкинских букварей, для долгого, внимательного взгляда в окно, где ветер гонит над рекой снежную позёмку.
Разговор по стационарному телефону, который теперь связывает её с миром, — событие. Агафья Карповна звонит редко, экономя и минуты, и душевные силы. Но в начале января состоялся один такой разговор с её духовным отцом, иереем Игорем Мыльниковым из Новокузнецка. Голос её, всегда тихий и ровный, на этот раз выдавал усталость. «Здесь-то вчера снега навалило! — говорила она. — Такая буря была, ветер!». Эти простые слова заставляют увидеть картину целиком: двое женщин в старой, хоть и крепкой, избе, слушающие, как штормовой ветер бьёт в стены и пытается сорвать ставни. Это не романтическое завывание в трубе, а гулкая, живая угроза. В такие часы даже печь, истопленная по-чёрному, кажется ненадёжным убежищем. И после такой ночи на вопрос о здоровье и старой боли в ноге Агафья Карповна ответила с обычной для неё прямотой: «Болит… Но ходить хожу». В этом вся её философия: признать страдание, но не позволить ему стать поводом для бездействия. Нога болит, но коз нужно кормить, дрова — подносить, молитву — совершать. Жизнь продолжается по своим, неотменяемым законам.
Помощница и телефон — это новые нити, связывающие её с миром, но старые, проверенные каналы иногда дают сбой. Перед самым Новым годом должен был прилететь вертолёт с отцом Игорем и, возможно, с некоторыми припасами. Но машина, этот символ технического могущества, сломалась где-то на земле, не долетев до тайги. Экспедицию отложили до февраля. «Должны починить к февралю. Даст Бог, прилетим к тебе!» — обнадёживал отец Игорь. Для Агафьи Карповны такие срывы планов — не досадная случайность, а часть естественного хода вещей. Мир «оттуда» капризен и ненадёжен. Гораздо важнее то, что есть здесь и сейчас: поленница дров у сеней, мешок муки в кладовой, молитвенник на полке. Она умеет ждать не с тоской, а с терпением, заполняя ожидание трудом.
Память о визите митрополита Корнилия, который навещал её прошлой осенью, ещё жива в доме. Он приезжал не один, а с казначеем общины Екатериной Королёвой. Это был не просто формальный визит предстоятеля. Они привезли не только иконы и свечи, но и вещи, в которых читается подлинная, без показной жалости, забота: тёплые, шерстяные варежки, прочные шали, новый, остро отточенный топор. И брошюру «Вы зашли в храм» — простой, ясный путеводитель по вере. Для Агафьи, которая большую часть жизни провела в согласии, не признающем священства, такое внимание стало знаком огромной важности. Это признание её как духовной сестры, а не как музейного экспоната. Они говорили с ней на одном языке — языке веры, и это, должно быть, согревало сильнее любой печки.
Однако тайга, окружающая её дом, остаётся равнодушной к духовным санам и человеческой славе. Осенью одна из самых насущных проблем была вовсе не духовного, а самого что ни на есть животного свойства. К заимке стал наведываться медведь. И не просто проходил мимо, а вёл себя как наглый, бесцеремонный сосед, не давая выйти к огороду или к реке. История эта давняя. Помнится, когда-то её прежний помощник, геолог Ерофей, отгонял косолапого, колотя железной кружкой по ведру. Осенью митрополиту пришлось оставить Агафье Карповне петарды — странный, диссонирующий предмет в её аскетичном быту. Шум взрыва против тихого упорства молитвы. Но в этом и есть суть её жизни: постоянное балансирование между духом и плотью, между молитвой и необходимостью защитить свой дом от вполне материальной угрозы. Как она справляется с этим сейчас, вдвоём с Валентиной? Наверное, так же, как и всегда: с осторожностью, молитвой и той врождённой, таёжной смекалкой, которая не записана ни в одной книге.
Быт её — это не застывшая картинка из прошлого, а живой, ежедневно творимый ритуал. Она встаёт затемно. Первое слово дня — не бытовое, а молитвенное. Завтрак может быть до смешного прост: кусок своего, кислого хлеба и чашка тёплой воды. Но этот хлеб — особая статья. Она печёт его по закваске, которую ведёт, наверное, десятилетиями. Муку просеивает тщательно, почти благоговейно. И караваи получаются высокими, с плотной, душистой мякотью и хрустящей корочкой. Гостей, если они есть, она обязательно угостит этим хлебом, но сама за общий стол не сядет. Это не отчуждение, а строгое соблюдение правила, которое для неё так же естественно, как дыхание. Её огород — это не шесть соток для дачных излишеств, а стратегический запас. Картофель, репа, лук, морковь, капуста — всё это она сажает, полет, окучивает и убирает сама, согнувшись под солнцем или под моросящим осенним дождём. Каждый корнеплод, спущенный в погреб, — это маленькая победа, гарантия будущей зимы. Примечательна её неприязнь к фабричным упаковкам. Штрих-коды на пачках она считает «печатью», чем-то нечистым. Знающие люди, собирая для неё гостинцы, заранее снимают эти ярлыки или пересыпают крупу в чистые льняные мешки.
Живёт она в новом доме, построенном несколько лет назад. Старая избушка, свидетелй всей её жизни, стояла рядом как немой укор времени, но жить в ней уже было невозможно. Новый сруб пахнет смолой и деревом, он просторнее и крепче. Но, переступив порог, вы не найдёте здесь ничего от современного мира. Ни электричества, ни намёка на бытовую технику. Центр вселенной здесь — русская печь и красный угол. Иконы в нём тёмные, лики едва проступают из потемневшей древесины, но они вычищены до блеска. Рядом — стопка рукописных книг, тех самых, которые она когда-то переписывала при свете лучины, сидя рядом с отцом. Теперь её глаза уже не те, и буквы пляшут перед ними, но иногда она всё же разворачивает тяжёлый фолиант, чтобы пальцами ощутить шероховатость бумаги и следы чернил.
Жизнь с животными здесь — не сентиментальность, а взаимовыгодное соседство. Козы дают молоко, кошки ловят мышей (хотя, истребив грызунов, перешли на подножный корм и с интересом жуют траву), собака сторожит. Прошлой осенью Агафья Карповна озаботилась судьбой двух подросших котят — Черноморда и его рыжей сестры. Попросила гостей пристроить их «в люди», на «большой земле». В этом жесте — не просто избавление от лишних ртов, а тихая забота. Она понимает, что её мир мал и суров, и, возможно, хочет для них более лёгкой доли.
Часто задают вопрос: не является ли её судьба случайной, вынужденной? Нет. История семьи Лыковых — это сознательный уход. Бегство от коллективизации, от нового мира, который казался им враждебным вере. Агафья родилась уже в этой свободе и неволе тайги. Но после смерти отца она имела шанс всё изменить. Она уходила в монастырь, принимала постриг. И вернулась. Почему? Ответ, наверное, кроется не в логике, а в чувстве. Тайга для неё — не тюрьма, а та самая «пустыня», о которой писали древние отцы-подвижники. Место, где между человеком и Богом нет ни одной лишней преграды. Её знаменитая фраза о «копоти» города — не осуждение, а констатация факта. Её душа требует иного воздуха.
Сегодня она — уникальный, живой памятник. Но памятник не застывший. Учёные-лингвисты по крупицам собирают её речь, полную архаизмов, которые где-то уже забыты. Получился целый словарь, том за томом. Её судьбой вдохновляются писатели и режиссёры. Но сама она вряд ли знает об этих сериалах и книгах. Её жизнь измеряется другими величинами: от одной церковной праздности до другой, от посева до урожая, от зимней стужи до первого весеннего проталина.
И вот он, январь 2026 года. Короткий день. Синий сумрак над рекой. Дымок из трубы, встающий столбом в морозном воздухе. Две женщины в избе. Одна, сгорбившись, тихо читает псалом. Вторая, помоложе, возится у печи, готовя простую трапезу. За стеной мирно пофыркивают козы в тёплом хлеву. Телефон молчит. Вертолёт где-то далеко, его чинят. Медведь, должно быть, спит в своей берлоге. В этой тишине, в этой размеренной, полной простого труда жизни, и есть главная новость. Новость не для новостных лент, а для сердца. Она о том, что вопреки всему — возрасту, одиночеству, давлению целого мира — свет в окне на берегу Ерината продолжает гореть. Тихо, ровно, неугасимо. И в этом свете есть что-то такое, что заставляет нас, спешащих и суетных, на минуту остановиться и задуматься о вещах, которые мы, возможно, начали забывать.