Анна лежала, уставившись в белёсый потолок новой квартиры, и никак не могла заставить себя уснуть. Часы на тумбочке лениво тикали, в темноте светился экран смартфона, показывая два часа ночи, а в голове в который раз всплывали слова гинеколога: «Шансы минимальны, почти нулевые, готовьтесь к тому, что детей может не быть».
Эти слова будто кто‑то выжег внутри неё, и теперь, в чужой спальне с ещё не до конца разобранными коробками, они звучали особенно жестоко. Если бы Алексей был рядом, она, возможно, уткнулась бы в его плечо, вдохнула знакомый запах и хоть немного успокоилась, но муж был в командировке, в другом городе, и от этого пустота вокруг казалась ещё плотнее.
Она перевернулась на бок, поправила одеяло, прислушалась к себе и к тишине дома: где‑то вдалеке мерно гудел лифт, по батарее лениво пробежал звук, будто кто‑то постучал ложкой, но в остальном подъезд спал, как и положено спать в два часа ночи.
Анна закрыла глаза, но вместо сна к ней приходили обрывки мыслей: как они с Алексеем выбирали эту квартиру, как он шутил, что тут будут бегать их дети, как она тогда, делая вид, что верит, только крепче сжимала в кармане заключение врача.
И именно в эту вязкую, напряжённую тишину вдруг прорезался звук, который мгновенно свёл её с ума.
Сначала Анна решила, что ей показалось: какой‑то высокий всхлип, будто жалобный писк, пробежал сквозь стену и тут же стих. Она затаила дыхание, вслушиваясь, и через несколько секунд всё повторилось — громче, протяжнее, болезненнее. Это был детский плач, настоящий, отчаянный, тот самый, который невозможно перепутать ни с телевизором, ни с шалостью подростков.
Плач тянулся уже минут пятнадцать: сначала прерывистый, потом всё более истошный, переходящий в настоящий визг, от которого у Анны внутри всё сжималось.
— Господи, да успокойте же вы его, — тихо проговорила она в темноту, сердито натягивая одеяло до подбородка.
Раздражение росло почти так же быстро, как усталость: она не спала вторую ночь подряд — сначала из‑за переезда и суматохи, теперь из‑за этого бесконечного вопля за стеной.
Поначалу Анна с уверенностью думала о соседях с той самой, 84‑й квартиры: наверное, молодые родители, не умеющие обращаться с ребёнком, не желающие вставать, не знают, что делать с истерикой.
— Ну подойди ты к нему, прижми, дай бутылочку… — бормотала она, ощущая, как в голосе больше злости, чем жалости.
Но чем дольше длился плач, тем сильнее раздражение отступало, уступая место тревоге. Голос ребёнка становился хриплым, в нём слышались те отчаянные, надрывные нотки, когда маленький организм уже на пределе, а помощи всё нет.
«Что они там делают? — думала Анна, вслушиваясь в каждый звук. — Если ребёнок плачет так долго, значит, что‑то не в порядке. Может, он болен? Может, ему плохо? А если там родители… пьяные? Или вообще никого нет?»
В голове одна за другой вспыхивали тревожные картинки: мама, легкомысленно заперевшая малыша в комнате; отец, кричащий, что «пусть орёт, перестанет»; пустая квартира, где маленький ребёнок проснулся один в темноте.
Сначала Анна приказывала себе не вмешиваться: «Ты взрослый человек, только переехала, не знаешь соседей. Сейчас начнёшь ходить по подъезду, стучать в двери — подумают, что сумасшедшая». Она пыталась заставить себя думать рационально, но с каждой минутой плач все сильнее пробирал до костей, превращая чужую беду в её личную муку.
Чувство ответственности, которое всегда было в ней чрезмерным, все-таки пересилило страх показаться навязчивой.
— Всё, хватит, — почти вслух сказала Анна, резко скидывая одеяло.
Пол был холодным, когда она босыми ногами ступила на ламинат; в полутьме комнаты виднелись силуэты коробок, стопка нераспакованных книг, незнакомые очертания шкафа, который только вчера собрал Алексей перед отъездом. Анна накинула халат, торопливо затянула пояс и, почти не включая свет, пошла к двери.
Плач всё ещё звучал — резким, режущим ухо потоком, как сирена где‑то совсем рядом. Казалось, что малыш стоит за стеной и буквально захлёбывается своими слезами.
Сердце колотилось так, что она едва попала пальцами в замочную скважину. Щёлкнул замок, скрипнула дверь, и Анна ступила на лестничную площадку.
В тот же миг наступила такая тишина, что у неё заложило уши.
Не стало ни всхлипов, ни дрожащего голоса, ни даже дальних звуков телевизора — будто кто‑то одним рывком выключил весь шум подъезда.
Анна замерла, прислушиваясь, и почувствовала, как по спине пробежал холодок.
Лестничная площадка казалась непривычно пустой: тусклая лампочка под потолком отбрасывала жёлтые круги света на стены, на ступеньках не было ни игрушек, ни следов детского присутствия. Дверь 84‑й квартиры, откуда, как ей казалось, до этого доносился плач, была плотно закрыта, замочная скважина чернела, глазок смотрел в никуда.
Анна подошла к этой двери ближе, машинально провела рукой по холодной металлической ручке, прислушалась — за стеной стояла плотная, вязкая тишина. Ни шороха, ни шагов, ни приглушённых голосов.
— Алло? — глухо позвала она, сама понимая, как глупо это звучит.
Ответом ей стал лишь легкий треск лампочки над головой.
Она стояла так ещё несколько секунд, чувствуя себя совершенно лишней в этом мёртвом, застывшем пространстве подъезда, где воздух, казалось, стал тяжелее. Потом, стараясь не думать о странности происходящего, развернулась и вернулась в квартиру.
Но вернуться к ночи, как к спокойствию, не получилось.
Анна легла, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза, но в ушах всё равно продолжал звучать недавний, до хрипоты надорванный детский плач, будто он врастал в её память.
Каждый шорох за окном, каждый вздох дома вызывал у неё вздрагивание — она прислушивалась, не повторится ли всё снова. Ночь растянулась вязко и мучительно, как жвачка, потерявшая вкус: она то проваливалась в неглубокую дрему, то снова выныривала в темноту с чувством, что кто‑то рядом тихо рыдает.
К утру она поняла, что настоящего сна так и не было — только бесконечная тревога, клубок из воспоминаний, страха и неуверенности в собственной вменяемости.
***
Утро не принесло облегчения.
Голова гудела, словно её всю ночь били о стену. Анна с трудом заставила себя встать, сварить кофе, умыться — в зеркале на неё смотрела бледная женщина с синеватыми тенями под глазами, с растрёпанными волосами и каким‑то растерянным взглядом.
— Прекрасно выглядишь, — усмехнулась она самой себе, поправляя выбившуюся прядь.
Выйдя из квартиры, Анна автоматически закрыла дверь и уже собиралась спуститься вниз, когда на лестнице столкнулась с невысокой, плотной женщиной с аккуратным пучком седых волос. Женщина поднималась медленно, придерживаясь за перила, в руках у неё была сумка с продуктами.
— Доброе утро, — первой поздоровалась Анна, вежливо улыбнувшись.
— Доброе, — откликнулась женщина, окинув её быстрым внимательным взглядом. — Вы, кажется, новенькая? Вчера видела, как вещи таскали.
— Да, мы с мужем только переехали, — кивнула Анна. — Восемьдесят шестая квартира.
— Понятно… — женщина чуть кивнула, как будто отметила что‑то у себя в голове. — Я Тамара Сергеевна, этажом ниже живу.
Анна колебалась всего секунду, прежде чем решиться.
— Скажите, пожалуйста… — она понизила голос, чувствуя, как внутри поднимается волнение. — А кто живёт в восемьдесят четвёртой? Там, справа от нас. Ночью… — она запнулась, не зная, как сформулировать, чтобы это не прозвучало странно. — Ночью оттуда был очень сильный детский плач.
Тамара Сергеевна удивлённо подняла брови.
— В восемьдесят четвёртой? — переспросила она, словно проверяя, правильно ли услышала.
— Да, — подтвердила Анна. — Кажется, оттуда. Слышимость такая, будто прямо за стеной.
— Там никто не живёт уже давно, — спокойно ответила женщина. — Больше года как. Квартира пустая.
Анна почувствовала, как у неё на секунду подогнулись колени.
— Как — пустая? — слово прозвучало слишком резко, и она тут же смущённо улыбнулась. — Простите, просто… плач был очень… настоящий. Долго. Час, наверное.
— Девочка, вы, может, телевизор у кого‑то слышали, — мягко, но с оттенком сомнения сказала Тамара Сергеевна. — Или дети во дворе поздно гуляли, у нас тут бывает.
— Нет, — покачала головой Анна, чувствуя, как по позвоночнику пробегает неприятный холодок. — Это был ребёнок… прямо за стеной. И когда я вышла на лестницу, он сразу замолчал.
В глазах соседки мелькнуло что‑то странное — будто тень, мелькнувшая и тут же спрятавшаяся.
—В любом случае, поспешно сказала она, поправляя сумку на плече, сейчас там никто не прописан. Квартира закрыта, хозяева сдают через агентство.
Она чуть кивнула и начала подниматься дальше, словно торопясь уйти от разговора.
Анна осталась стоять, чувствуя, как гул в голове усиливается.
«Пустая квартира. Никто не живёт. Больше года, — повторяла она про себя, спускаясь по лестнице. — Но я же слышала. Я не могла это выдумать. Я не настолько устала, чтобы галлюцинировать».
За неделю после переезда она сама себе стала казаться чужой: лицо осунулось, под глазами появились тёмные круги, руки стали чуть дрожать, как у человека, который все время чего‑то ждёт и боится.
Она пыталась объяснить вчерашнюю ночь рационально: переутомление, стресс, страх перед диагнозом, отсутствие Алексея рядом. «Накрутила себя, вот и услышала то, чего нет», — убеждала Анна себя, но где‑то в глубине оставалась уверенность: звук был реальным, слишком насыщенным физической болью, чтобы оказаться лишь игрой воображения.
День прошёл в хлопотах: нужно было съездить по делам, отнести резюме, позвонить Алексею, рассказать, как всё идёт с переездом, попытаться отвлечься. Но к обеду в дверь раздался настойчивый стук.
Анна вздрогнула, непроизвольно вспомнив ночной плач, и пошла открывать.
На пороге стояла Тамара Сергеевна. Сегодня она выглядела ещё более собранной: волосы аккуратно забраны, на плечах лёгкая кофточка, в руках — лишь связка ключей.
— Здравствуйте, Аннушка, — неожиданно мягко сказала она. — Можно с вами поговорить? Я снизу, из восемьдесят второй.
Анна отступила в сторону, пропуская её.
— Конечно… Проходите, — неловко проговорила она. — Простите, вчера я, наверное, странно звучала. Просто ночь, переезд, муж в командировке… — она беспомощно развела руками. — И этот плач. Я сама понимаю, что звучит как‑то… ненормально.
— Вы не ненормальная, — твёрдо сказала Тамара Сергеевна, внимательно на неё глядя. — Поэтому я и пришла.
Они прошли на кухню, Анна поставила чайник, не зная, куда девать руки.
—Я подумала… если вы слышали там ребёнка, начала соседка, садясь за стол, то надо вам кое‑что рассказать. Чтобы вы не думали, что с ума сошли.
Анна замерла с ложкой в руках.
— Около года назад в восемьдесят четвёртой жила молодая пара, — медленно заговорила Тамара Сергеевна. — Муж и жена, лет по двадцать с небольшим. И мальчик у них был, чудесный, светленький такой, лет пяти, наверное. Пашенькой его звали.
Анна села напротив, не замечая, как чайник уже начинает шуметь.
— Семья как семья. С виду — хорошие, молодые, симпатичные. Только вот ругались часто, очень… — вздохнула соседка. — Скандалы такие, что по всему подъезду слышно было. Я иногда в милицию хотела звонить… Но всё думала: молодые, наладится.
Она отвела взгляд, на мгновение погрузившись в свои воспоминания.
— А ребёнок… — Тамара Сергеевна слегка сжала пальцы. — Он во время этих ссор плакал. Сильно. Долго. Часами мог рыдать — прямо как вы говорите. Так, что сердце разрываться готово было.
Чайник выдал пронзительный свист, но ни одна из них не шелохнулась.
—Однажды, продолжила она тише, они опять поссорились. Сильно. Крики стояли страшные. И вдруг дверь хлопнула, и мы услышали, как по лестнице кто‑то бежит. Мальчик. Он, видно, испугался и вышел на площадку. А они… не доглядели.
Анна поймала себя на том, что уже заранее сжимается внутри, хотя конца истории ещё не слышала.
— Он побежал вниз, по ступенькам… — голос Тамары Сергеевны стал глухим. — И сорвался с пролёта. Кубарем пролетел два этажа и ударился головой. Там, между вторым и третьим. Я выбежала, когда услышала крик… Но уже поздно было.
Анна закрыла глаза, ощущая, как в груди поднимается волна тошнотворного ужаса.
— Его увезли, но в больнице сказали… — соседка не договорила, лишь покачала головой. — Родители съехали почти сразу. Куда — никто толком не знает. Видно, не смогли здесь больше оставаться.
Некоторое время они молчали, и только чайник всё ещё шумел, забытый на плите.
— Плач этого мальчика мы все слышали раньше, — тихо добавила Тамара Сергеевна. — Во время скандалов. Он мог часами выть, как маленький зверёк. Поэтому… когда вы сказали, что слышали ребёнка из пустой квартиры… — она подняла на Анну серьёзный, внимательный взгляд. — Я подумала, что это не случайность.
— Не случайность?.. — переспросила Анна, едва шевеля губами.
—Может быть, медленно произнесла соседка, подбирая слова, вам дано услышать то, что мы раньше просто терпели и не замечали. Может быть, Пашенька… — она помолчала, будто проверяя, готова ли Анна это услышать. — Может быть, он плачет не просто так. И, возможно, именно у вас получится помочь его душе успокоиться.
Анна смотрела на неё, чувствуя, как реальность вокруг будто слегка смещается, как мебель в комнате перестаёт быть привычно надёжной опорой. Всё, что ещё вчера казалось обычной усталостью и странным совпадением, вдруг получило новое, слишком тяжёлое значение.
В груди поднималось чувство, которое невозможно было назвать иначе как страхом — не только перед мистическим, но и перед чужой, непереносимой трагедией, в которую она, сама того не желая, уже оказалась втянута.
***
Как вы думаете, что тяжелее — услышать чужую боль или осознать, что ты ничего не можешь изменить?