Телефон зазвонил в три часа ночи.
Я проснулся от этого звука — резкого, настойчивого. Схватил трубку. На экране: «Мама».
Мамин номер. Но звонила не мама.
— Алло? — хрипло.
— Лёшенька... — голос бабушки. Дрожащий. Испуганный. — Лёшенька, я умираю...
Я сел на кровати. Сердце забилось.
— Баб, что случилось?!
— Сердце... колет... дышать тяжело... приезжай... пожалуйста...
Жена проснулась. Посмотрела на меня. Вопросительно.
— Бабуля, ты вызвала скорую?
— Нет... я боюсь... вдруг они не успеют... а я одна умру... совсем одна...
Я вздохнул. Глубоко.
— Баб, это уже третий раз за неделю. Помнишь? Мы приезжали. Врачи проверяли. Всё в порядке.
— Но сейчас по-настоящему! — голос повысился. — Я чувствую! Смерть близко!
— Бабуль...
— Приезжай! Пожалуйста! Я не хочу умирать одна!
Гудки.
Я лёг обратно. Уставился в потолок.
Жена положила руку на плечо.
— Опять?
— Опять.
— Поедешь?
— Нет.
Я выключил телефон.
И попытался заснуть.
Но сон не шёл.
Бабушке восемьдесят два. Живёт одна в старой однушке на окраине. Дедушка умер пять лет назад. С тех пор она... изменилась.
Стала тревожной. Мнительной. Боязливой.
Звонила постоянно. Днём. Вечером. Ночью.
— Лёша, у меня голова кружится!
— Лёша, давление скачет!
— Лёша, я упаду и никто не найдёт!
Мы приезжали. Каждый раз. Вызывали врачей. Проверяли.
Всё было нормально.
— Ваша бабушка здорова, — говорили медики. — Это возрастная тревожность. Ей нужно общение. Внимание.
Общение. Внимание.
У меня трое детей. Работа. Ипотека. Жена на грани нервного срыва.
А бабушка звонит в три ночи.
И я больше не могу.
На следующий день я зашёл к родителям. Мама пила чай на кухне. Папа смотрел телевизор.
— Пап, мам, нам надо поговорить. Про бабулю.
Мама вздохнула.
— Опять звонила ночью?
— Третий раз за неделю.
— Лёш, ну что ты хочешь? — папа устало. — Она старая. Одинокая. Боится.
— Я понимаю! Но я не могу каждую ночь вскакивать! У меня дети! Работа! Жена на меня смотрит как на предателя!
— А что делать? — мама развела руками. — Переселить её к нам? Она не хочет. Говорит, привыкла к своей квартире.
— Может, сиделку нанять?
— На какие деньги? — папа хмыкнул. — У нас самих еле концы с концами.
— Тогда что?!
Молчание.
Мы все знали ответ: ничего.
Просто терпеть.
Через неделю позвонила дочь. Кира. Четырнадцать лет.
— Пап, ты где?
— На работе. А что?
— Я нашла прабабушку. Она сидит у подъезда. Плачет.
Сердце ёкнуло.
— Как — сидит?
— Ну сидит на лавочке. Вся в слезах. Говорит, что никому не нужна.
Я бросил всё. Примчался.
Бабушка сидела на скамейке возле своего дома. Согнутая. Маленькая. В старом платке. Лицо мокрое от слёз.
Кира стояла рядом. Гладила её по руке.
— Баб... — я присел рядом. — Что случилось?
Она подняла глаза. Красные. Потухшие.
— Я звонила тебе вчера. Ты не ответил.
Вчера. Три ночи.
Я отключил телефон.
— Баб, я не мог... устал...
— Я поняла, — тихо. — Я вам мешаю. Всем. Надоела. Старая дура.
— Не говори так!
— А как?! — она всхлипнула. — Я никому не нужна! Даже внуку! Лучше бы я умерла!
Кира заплакала.
— Прабабуль, не говори так! Мы тебя любим!
Бабушка обняла её. Прижала к себе.
— Ты одна меня любишь, Кирочка. Одна.
Я сидел. Смотрел на них. И чувствовал себя последней сволочью.
Вечером собрали семейный совет. Все. Родители. Я. Жена. Кира и младшие дети.
— Нам нужно что-то решать, — сказала жена. — Она на грани. И мы тоже.
— Может, психолога? — предложила мама.
— Она не пойдёт, — папа покачал головой. — Говорит, это для сумасшедших.
— Тогда что?
— А я знаю! — Кира подняла руку. — Давайте установим ей тревожную кнопку!
Мы уставились на неё.
— Какую кнопку?
— Ну, есть такие. Для пожилых. Браслет с кнопкой. Нажимаешь — сигнал идёт родственникам. Или в службу помощи. Мы в школе про это проходили. Социальный проект.
Я посмотрел на жену. Она на меня. Родители переглянулись.
— А это идея, — медленно сказал папа.
Заказали кнопку через интернет. Пришла через неделю. Простой браслет с красной кнопкой. При нажатии — сигнал на три номера: мой, папин, мамин.
Принесли бабушке. Объяснили.
— Бабуль, это для тебя. Если станет плохо — нажимаешь. Мы сразу увидим. И приедем.
Она крутила браслет в руках. Недоверчиво.
— А если ночью?
— И ночью. Но только если РЕАЛЬНО плохо. Договорились?
Она кивнула. Надела.
— А если просто страшно?
Я присел рядом.
— Баб, а давай договоримся. Я буду звонить тебе каждый вечер. В девять. Мы будем болтать. Минут десять-пятнадцать. Хорошо?
Глаза блеснули.
— Правда?
— Честное слово.
— А если забудешь?
— Не забуду. Поставлю напоминание. Каждый день. В девять вечера.
Она заплакала. Обняла меня.
— Лёшенька... спасибо...
Первую неделю я звонил через силу. По будильнику. Натянуто.
— Привет, баб. Как дела?
— Хорошо, внучек. А у тебя?
— Тоже нормально. Ну, я побежал...
— Подожди! Расскажи, как дети?
И я рассказывал. Про Киру. Про младших. Про работу. Про жену.
А она слушала. И смеялась. И вставляла свои истории.
Постепенно разговоры стали длиннее. Интереснее. Живее.
Я начал ждать этих звонков.
И она тоже.
Кира предложила ещё одну идею:
— Пап, а давай попросим соседей иногда к ней заходить?
— Каких соседей?
— Ну вон тётя Валя. С третьего этажа. Она тоже одна живёт. И дядя Коля. Они же пенсионеры. Им тоже скучно.
Мы поговорили с соседями. Неожиданно — согласились.
— Да мы не против! — сказала тётя Валя. — Зинаида Петровна — хорошая. Просто одинокая. Мы будем заходить. Чай пить. Сериалы смотреть.
И они заходили.
Сначала раз в неделю. Потом чаще. Потом уже сами организовали график: понедельник — тётя Валя, среда — дядя Коля, пятница — бабушка Люся из соседнего подъезда.
Бабушка ожила. Начала готовить пирожки к визитам. Наряжаться. Шутить.
Звонить по ночам перестала.
Вообще.
Прошло полгода.
Я приехал к ней в субботу. С детьми. Привезли продукты. Хотели помочь с уборкой.
Открыла дверь — а там народ! Тётя Валя, дядя Коля, бабушка Люся. Сидят за столом. Чай пьют. Смеются.
— О! Лёшенька приехал! — бабушка засияла. — Дети! Проходите! Я пирожки испекла!
Мы сели. Пили чай. Болтали.
А я смотрел на бабушку. Розовощёкую. Счастливую. Живую.
И понял:
Ей не врачи были нужны.
Ей была нужна жизнь.
Кира шепнула мне на ухо:
— Пап, видишь? Всё получилось!
Я обнял её.
— Ты молодец, солнце. Спасла прабабушку.
— Не я. Мы все.
И она была права.
Потому что одиночество не лечится таблетками.
Оно лечится присутствием.
Звонками.
Вниманием.
Любовью.
Не обязательно быть рядом каждую минуту.
Главное — быть.
Регулярно.
По расписанию.
По-настоящему.
И бабушка больше не звонит в три ночи.
Потому что знает: она не одна.
И никогда не будет.
Мы рядом.
Всегда.