Маргарет Литтл
I
Я начну с истории.
Пациент, у которого недавно умерла мать, должен был выступить по радио с докладом на тему, которая, как он знал, интересовала его аналитика; он дал ему текст для чтения заранее, и у аналитика была возможность прослушать трансляцию. Пациент очень не хотел выступать именно сейчас, учитывая смерть матери, но не мог изменить договоренности. На следующий день после трансляции он пришел на анализ в состоянии тревоги и растерянности.
Аналитик (очень опытный) интерпретировал состояние пациента как следствие страха перед тем, что он, аналитик, может позавидовать явному успеху и захотеть лишить его этого успеха и его результатов. Эта интерпретация была принята, тревога и растерянность довольно быстро прошли, и анализ продолжился.
Спустя два года (анализ к тому времени уже закончился) пациент, оказавшись на вечеринке, обнаружил, что не испытывает от нее никакого удовольствия. Он осознал, что неделю назад была очередная годовщина смерти его матери. Внезапно он осознал, что именно обеспокоило его во время выступления на трансляции. Это была очень простая и очевидная вещь: он был огорчен тем, что его мать не была рядом, чтобы разделить его успех, и испытал чувство вины за то, что получал удовольствие, в то время как его мать была мертва. И это испортило ему все удовольствие от участия в трансляции. Вместо того, чтобы горевать по смерти матери, отменив трансляцию, он вынужден был вести себя так, будто он отрицает ее смерть, находясь в практически маниакальном состоянии. Он отметил, что интерпретация, которую дал ему аналитик, на самом деле относилась скорее к самому аналитику, который на самом деле позавидовал ему. Бессознательное чувство вины самого аналитика привело к тому, что он дал некорректную интерпретацию. Пациент принял интерпретацию благодаря своему бессознательному распознаванию ее корректности для аналитика и его идентификации со своим аналитиком. Теперь же он смог принять интерпретацию как истинную для себя самого, однако в совершенно ином ключе, на другом уровне. Его зависть к успеху отца в отношениях с матерью и вина за свой успех, который был репрезентацией его успеха в отношениях с матерью, который мог вызвать ревность у отца и желание отобрать этот успех у сына. Поведение аналитика, дающего подобные интерпретации, следует рассматривать как проявление контрпереноса.
II
О контрпереносе написано поразительно мало, за исключением книг и статей по технике, в основном предназначенных для студентов, проходящих психоаналитический тренинг. Авторы всех этих работ подчеркивают два момента: важность и потенциальную опасность контрпереноса, а также необходимость тщательного анализа аналитиков. Гораздо больше написано о переносе, и многое из этого в равной степени применимо и к контрпереносу. Я задумалась, почему так происходит, а также почему разные люди используют термин контрперенос для обозначения разных вещей.
Термин используется в нескольких значениях:
А) Бессознательное отношение аналитика к пациенту.
Б) Подавленные, ранее непроанализированные элементы в самом аналитике, которые переносятся на пациента так же, как пациент «переносит» на аналитика аффекты и т.д., связанные с его родителям или объектам детства, то есть аналитик (временно и в разной степени) относится к пациенту так, как относился к своим родителям.
В) Какое-то особое отношение или механизм, посредством которого аналитик реагирует на перенос пациента.
Г) Вся суммы установок и поведения аналитика по отношению к пациенту, которая включает все вышеуказанные, а также сознательные установки в отношении пациента. Это включает все остальные и любые сознательные отношения.
Вопрос в том, почему термин «контрперенос» выглядит так неопределенно. Не потому ли, что четкое выделение контрпереноса невозможно, а целостное определение его неуклюже и неуправляемо? Я нашла четыре причины.
- Я бы сказала, что бессознательный контрперенос невозможно наблюдать непосредственно как таковой, а только в виде его последствий; можно сравнить эту задачу с трудностями физиков, которые пытаются изучать ту силу, которая проявляется в виде световых волн, гравитации или тому подобных явлений, в то время как ее невозможно непосредственно обнаружить или наблюдать.
- Я думаю, что если рассматривать явление метапсихологически, трудности также частично возникают из-за того факта, что тотальная установка аналитика включает всю его психику, Ид, Эго и любые остатки Супер-Эго (он также исследует все это у пациента), и не существует четких критериев их дифференциации.
- Любой анализ (даже самоанализ) предполагает участие двоих: анализируемого и аналитика, и в каком-то смысле они неразделимы. Так же, как неразделимы и перенос и контрперенос, что подтверждается тем фактом, что написанное об одном в значительной степени применимо и к другому.
- И наиболее важным, на мой взгляд, является отношение к своему контрпереносу, то есть отношение к собственным чувствам и мыслям, которое на самом деле носит параноидный или фобический характер, особенно там, где чувства являются или могут быть субъективными.
В одной из своих работ по технике психоанализа Фрейд отмечал, что прогресс психоанализа задержался более, чем на десять лет, из-за страха интерпретации перенос, и до сих пор сохранилась тенденция психотерапевтов других школ считать перенос крайне опасным и избегать его. Отношение большинства аналитиков к контрпереносу точно такое же: он известен и признан, но интерпретировать его не нужно и даже опасно.
В любом случае, бессознательное само по себе недоступно для осознания (или почти недоступно), а попытки наблюдать и анализировать свои бессознательные процессы подобны усилиям разглядеть собственный затылок – гораздо проще увидеть затылок кого-то другого. Сам факт наличия переноса у пациента открывает возможности для избегания посредством проекции и рационализации – механизмов, типичных для паранойи, – и миф о бесстрастном, почти нечеловеческом аналитике без каких-либо эмоций согласуется с таким отношением. Я задаюсь вопросом, не парализует ли игнорирование контрпереноса психоанализ точно так же, как игнорирование переноса, и не обретем ли мы в нем при правильном подходе новый незаменимый инструмент?
При написании этой работы я столкнулась с большой трудностью в определении того, какое значение термина контрперенос я использую, и заметила, что невольно скользила от одного к другому, хотя изначально намеревалась ограничиться подавленными, инфантильными, субъективными, иррациональными чувствами – как приятными, так и болезненными, – соответствующими второму из моих определений. Именно этот вид контрпереноса обычно рассматривается как источник проблем и опасностей.
Однако бессознательные элементы бывают и нормальными, и патологическими, и не каждое подавление носит патологический характер — подобно тому, как не все сознательные элементы можно назвать «нормальными». Вся совокупность отношений между пациентом и аналитиком содержит как нормальные, так и патологические, сознательные и бессознательные компоненты, перенос и контрперенос в разных пропорциях; она неизбежно включает нечто уникальное для конкретного пациента и конкретного аналитика. Таким образом, каждый контрперенос уникален, как и каждый перенос, и меняется ежедневно в зависимости от состояния пациента, аналитика и внешних обстоятельств.
Подавленный контрперенос – продукт бессознательной части Эго аналитика — той, что граничит с Ид и оторвана от реальности. Из этого следует, что им может легко овладеть навязчивое повторение, хотя развитие контрпереноса обеспечивают и другие эго-процессы, помимо подавления, среди которых ключевая роль принадлежит синтетической, объединяющей функции. С моей точки зрения, контрперенос относится к числу тех компромиссных образований, где эго проявляет поразительное умение; в этом смысле он стоит в одном ряду с невротическим симптомом, извращением и сублимацией. В нем либидо то допускается, то запрещается; агрессия пронизывает и удовольствие, и его отрицание, а распределение агрессии определяет соотношение этих элементов. Поскольку контрперенос, подобно переносу, всегда ориентирован на другого, проекция и интроекция играют здесь решающую роль.
Когда мы связываем паранойю с контрпереносом, перед нами встает грандиозная тема для обсуждения, и говорить о реакции пациента может оказаться бессмысленным, если не подыскать к ней простой подход. К сожалению, многие наши проблемы возникают от чрезмерного упрощения и почти навязчивого желания разграничить сознательное и бессознательное, подавленное и неподавленное бессознательное, часто пренебрегая динамикой процесса. Поэтому еще раз подчеркну: хотя основное внимание уделено подавленным элементам контрпереноса, я не ограничиваюсь ими, позволяя им перетекать в общую ткань отношений; мой «простой подход», возможно, фрагментарный, заключается в рассмотрении нескольких ключевых моментов с последующей попыткой связать их с центральной темой.
Упоминая динамические аспекты, неизбежно возникает ряд вопросов. Что движет анализом? Что заставляет пациента стремиться к выздоровлению? Очевидно, это совместные импульсы ид обоих участников, но у аналитика они прошли через собственный анализ, став более целенаправленными и действенными. Их успешное взаимодействие зависит от особой формы идентификации аналитика с пациентом.
III
Сознательно, и, несомненно, в значительной степени бессознательно, мы все хотим, чтобы наши пациенты выздоравливали, и легко идентифицируемся с ними в их желании выздоравливать, т.е. с их Эго. Но бессознательно мы склонны идентифицироваться и с Суперэго и с Ид пациента, и тем самым – в том числе с его запретом на выздоровление, с его желанием оставаться больным и зависимым, и этим можем замедлить выздоровление. Бессознательно мы можем эксплуатировать болезнь пациента для своих целей – либидных и агрессивных, – и он быстро откликнется на это.
Пациент, находящийся в длительном анализе, обычно становится любовным объектом аналитика; тем, кому аналитик жаждет произвести репарацию. Даже сознательные репаративные порывы, частично подавленные, попадают под власть компульсии повторения: аналитику необходимо бесконечно «вылечивать» того же пациента, что на практике означает бесконечно возвращать его к болезни ради новой репарации.
Правильно использованный, этот повторяющийся процесс может служить прогрессу в лечении, и «провоцирование болезни» тогда принимает необходимую и эффективную форму для вскрытия тревог, которые можно интерпретировать и проработать. Но это предполагает бессознательную готовность аналитика позволить пациенту выздороветь, стать независимым и уйти. В общем, мы можем согласиться, что это приемлемо для любого аналитика, но неудачи выборе момента для интерпретации, такие, одну из которых я описала вначале, неудачи в понимании или любые другие препятствия процессу проработки – все это усиливает собственный страх пациента перед выздоровлением и связанной с ним перспективой утраты аналитика; и эти ошибки не смогут быть исправлены, пока сам пациент не будет готов допустить эту возможность.
Эта бессознательная неготовность аналитика отпустить пациента иногда принимает очень утонченные формы, где сам анализ используется как рационализация. Требование, чтобы пациент не «отыгрывал» вне анализа, может препятствовать формированию тех внеаналитических отношений, которые свидетельствуют о выздоровлении и свидетельствуют о росте и развитии эго. Переносы на людей вне анализа не обязательно препятствуют аналитической работе, если аналитик готов их использовать, но бессознательно он может вести себя точно так же, как родители, которые «ради блага ребенка» вмешиваются в его развитие, не позволяя любить кого-то другого. Пациенту они нужны так же, как ребенку нужны идентификации с людьми вне дома и родителей.
Эти процессы столь коварны, что мы осознаем их очень медленно, и, сопротивляясь им, бессознательно союзничаем с Суперэго пациента через наше собственное Суперэго. В то же время мы показываем свою неспособность принять, что происходит расщепление как у самого пациента, так и в самом терапевтическом процессе; мы настаиваем на том, чтобы оставаться единственным источником исцеления пациента.
Пациент с «бесконечным» анализом, возможно, жертва нарциссизма (первичного нарциссизма) аналитика не меньше, чем своего собственного, и кажущаяся негативная терапевтическая реакция может быть исходом контрсопротивления, как в приведенном мною примере.
Мы все знаем, что в в любой момент анализа лишь немногие из возможных интерпретаций оказываются динамически значимыми, но, как было показано в моем примере, именно подходящая пациенту интерпретация может оказаться для аналитика наименее доступной из-за контрпереноса и контрсопротивления. Если аналитик дает интерпретацию, верную для него самого, пациент может принять ее из страха, покорности или других причин, так же охотно, как «правильную», получая немедленное облегчение. Лишь позже становится ясно, что эффект был ложным, сопротивление пациента укрепилось, а анализ затянулся.
IV
Говорят, что идентификация аналитика с пациентом фатальна для анализа. Для успешного анализа необходимы и эмпатия (не путать с симпатией), и отстраненность. Однако основой эмпатии, как и симпатии, является именно идентификация, отстраненность создает различие между ними. Эта отстраненность частично возникает благодаря эго-функции проверки реальности через категории времени и пространства. Аналитик неизбежно идентифицируется с пациентом, но между аналитиком и переживанием пациента, которое последний воспринимается как непосредственное, существует временной интервал: для аналитика происходящее говорит о прошлом опыте пациента, тогда как для пациента это опыт настоящего времени.
Поэтому в этот момент переживание принадлежит пациенту, а не аналитику, и если аналитик сам переживает его как настоящее, он мешает развитию пациента. Когда опыт становится исключительно собственностью пациента, автоматически возникает дистанция, и именно сохранение этих временных и пространственных интервалов может обеспечить успешное использование контрпереноса. Идентификация аналитика с пациентом, разумеется, должна быть интроективной, а не проективной.
Временной интервал позволяет пациенту пережить опыт непосредственно, свободным от вмешательств, и интегрировать его как свое прошлое, открывая путь к новой идентификации, с аналитиком. Пространственная дистанция делает опыт исключительно собственностью пациента, обеспечивая ему психическое отделение от аналитика. Рост зависит от чередующегося ритма идентификации и сепарации, через переживание и присвоение опыта в безопасной среде.
Вернемся к истории, с которой я начала статью: аналитик воспринял бессознательную подавленную зависть пациента как свой непосредственный опыт, а не как опыт из прошлого пациента, который оставался в его памяти. Пациент в тот момент был поглощен смертью матери, а необходимость выступить с трансляцией для него было помехой его трауру. Удовольствие от успеха выступления он воспринял как маниакальное, как будто он отрицал смерть матери. Лишь позже, после интерпретации, когда его траур был перенесен на аналитика и оказался в прошлом, пациент смог пережить ситуацию зависти как непосредственную и распознать (как прошлую и оставшуюся в памяти) контрпереносную реакцию аналитика. Его немедленной реакцией на зависть аналитика была фобической, произошло замещение через (интроективную) идентификацию и повторное подавление.
Подобные неудачи, как и неудачи в распознавании переносных референций представляют собой нарушения эго-функции распознавания времени и расстояния. Бессознательное вневременно и иррационально: «Твое – это мое, мое – это мое»; «Твое — наполовину мое, а другая половина наполовину тоже моя, так что все мое» – таковы инфантильные способы мышления, которые применяются к чувствам и опыту так же, как к вещам, и контрперенос становится препятствием для роста пациента, когда аналитик следует подобным способам мышления. Аналитик становится слепым, ведущим слепого, поскольку ни у него, ни у пациента не остается доступа к двум необходимым измерениям (пространства и времени), чтобы понять, где они находятся в данный момент. Но когда аналитик остается способным сохранять эти интервалы в идентификации с пациентом, то становится возможным сделать шаг вперед. Затем пациент вновь устраняет эти интервалы, переходя к следующему переживанию, и процесс восстановления дистанции повторяется снова.
Одна из главных трудностей, с которой сталкивается будущий аналитик в обучении: ему приходится иметь дело с таким материалом анализа пациентов, который для него самого пока еще сохраняет статус настоящего, не будучи интегрирован как опыт прошлого. В таких обстоятельствах он не всегда имеет возможность поддерживать временной интервал, и тогда полный анализ пациента приходится отложить до тех пор, пока он не продвинется в собственном анализе.
(Представлен перевод 1 часть статьи, опубликованной в International Journal of Psycho-Analysis, 32:32-40 в 1951.)
Автор: Ирина Бурова
Психолог, Психоаналитическая терапия
Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru