Тёмная ночь. Волки стонут в ущельях, мшистая мгла, гонимая ветром, цепляется за склоны гор. А на скале, в одиноком домике, светится окошко. За ним — тишина, нарушаемая лишь скрипом пера. Чернилами по бумаге, аккуратно, с почти болезненной нежностью, вырисовывается новый мир. История, которой не бывало. История, которая учит не сражаться с драконами, а слышать биение их сердец; не покорять вершины, а чувствовать, как камень хранит солнце. Она учит тому, как стать самому себе полезным. Добрым. Учтивым. С каждой минутой в соприкосновении с этим миром, делая его — и себя — чуть лучше.
Вот диалог из этой книги:
Сидит старик на лавочке, курит, не отрывая глаз от старой берёзы. Мимо семенит мальчик с гаджетом в руке.
— Дедуль, че уставился? Там что, денежка приклеена?
Старик поворачивает голову, и в его взгляде — целая вселенная.
— Садись, внучек. Рядышком. Посмотри, как листья-то шепчутся. Как ветви плавно, будто во сне, качаются. Видишь, муравей по белой коре ползёт, царапинку обходит? А сок… сок внутри течёт. От самых корней, тёмных и мудрых, до верхней почки, что тянется к облаку.
Мальчик фыркнул. Плюнул семечкой. Посмотрел на деда, как на реликт, повертел пальцем у виска. И пошёл дальше. Подошёл к берёзе вплотную. Достал телефон. Снял деда, снял себя на фоне дерева. Выложил в сеть с подписью «Гламурный дед и его берёза-подружка». Лайки защелкали, как костяшки.
А потом… потом мальчик вырос, состарился, вышел на пенсию. И сам сел на лавочку у подъезда. В голове шумели отголоски совещаний, трели уведомлений. От скуки открыл архив, стал листать «рилсы» — эти рилсы прошлого. Наткнулся на то самое видео. Берёза. Шелест листьев. И вдруг… вдруг он УВИДЕЛ. Не пиксели. А как листики шевелятся. Как ползёт тот самый муравей. Как течёт незримый сок. Сердце ёкнуло, будто печь растопили в заброшенном доме.
Всё вокруг — лавочка, панельная девятиэтажка, крики детей — резко прервалось. Скрутилось в свиток старой бумаги. Он закрыл глаза.
И улетел. В другое измерение.
Вокруг — кусты папоротника, огромные, будто из юрского периода. В небе висела огромная, неестественно близкая луна, заливающая всё синевато-молочным светом. И вдали, на одинокой скале, светилось окошко. Тот самый домик. Ноги сами понесли его туда.
В горнице, у стола, сидела девушка. Перед ней — стопка жёлтой бумаги, в руке — гусиное перо. Она что-то выводила, сосредоточенно.
— Как я здесь оказался? — прохрипел он. — И… что ты пишешь?
Девушка подняла глаза. В них не было времени.
— Я придумала тебя. Я придумала твой мир. И сейчас, — она едва улыбнулась, — я для тебя придумаю другой. И ты увидишь его другими глазами.
Всё завертелось, закружилось, стало таять, как акварель под дождём. В ладонях у него осталось лишь одно — маленький, пушистый кончик гусиного пера.
И вот он снова идёт по той же тропе. Тот же дед на лавочке курит, глядя на берёзу. В сердце — тихий пожар откровения.
— Дедушка, — голос его дрожит, — а почему ты смотришь на берёзу?
Старик поворачивается. И в его взгляде он узнаёт то самое измерение, ту самую девушку, тот самый сок, бегущий по незримым жилам мира.
Он сел на лавочку. Они говорили долго. О муравьях и соке, о ветре и корнях, о том, что истина не в громких словах, а в молчаливом наблюдении. Он узнал то, чего не было в учебниках и лентах соцсетей. Узнал, как слушать тишину.
И самое главное — он потом рассказал это своим детям. И человечность в каждом из них обрела новую веху. Их понимание, выросшее из тихого разговора у берёзы, как дерево из зёрнышка, сделало много добра на этой земле. Не громкого, не пафосного. Тихого, как полёт пушинки с того пера.
Не торопись с выводами. Не спеши. Наблюдай. Не суди. Будь внимательным. Воображай то, чего не видно, но что точно движется, живёт, дышит. Эти небольшие, но прочные основы заложил старичок в разум когда-то спешившего мальчика.
А в домике на скале… дёрнулась свеча. Дёрнулась, моргнула. Пламя качнулось, и тень от пера на миг взметнулась до потолка. Гусиное перо в тонких пальцах замерло, потом плавно опустилось и поставило точку. На жёлтой, испещрённой письменами бумаге.
Точку. Или многоточие. Кто знает.. .