Если наказание в погребе было точечным ударом системы по воле, то зима 1954-1955 годов на острове Крутом стала её тотальной, всепоглощающей атакой. Это была война на истощение, где противниками выступали не Аглая с её правилами, а сама природа, ставшая союзницей забвения. Дневник Анфисы этой зимой превратился из хроники событий в дневник полярного исследователя, застрявшего в ледяном аду без надежды на спасение.
Первые записи ноября ещё сохраняли остатки осенней сопротивляемости.
*«15 ноября 1954. Море почернело. Небо опустилось так низко, что кажется, вот-вот упрётся в крышу дома. Ветер воет в щелях, и этот вой стал саундтреком нашей жизни. Дрова. Всё теперь крутится вокруг дров. Аглая выдаёт их строго по норме – чтобы в печи поддерживать едва тлеющий огонь, не больше. Мы мёрзнем. Постоянно. Даже под двумя одеялами ночью тело не согревается до утра. Зоя сегодня шутя сказала, что мы как пельмени в морозилке – лежим рядками и ждём, когда нас сварят. Смешно и горько.»*
Но скоро шутки закончились. Наступила полярная ночь. Анфиса описывала её не как природное явление, а как метафизическое состояние.
*«5 декабря. Сегодня солнце не взошло. Вообще. Было утро – серый, тусклый рассвет, длившийся пару часов, потом снова ночь. Аглая сказала, что так будет до февраля. «Темнота – лучшее лекарство от глупых мыслей, – заметила она. – Ничего не видно – ничего не хочется». Она права в одном – темнота давит. Она проникает внутрь, в мозг. Начинаешь забывать цвета. Зелёную траву, синее небо, жёлтое солнце. Всё становится чёрно-белым, как этот остров. Как наша жизнь.»*
Главным врагом стал холод. Он был вездесущим, пронизывающим, разумным существом, которое методично высасывало из них жизнь.
*«20 декабря. Мороз сковал всё. Колодец промёрз, воду теперь таем из снега. Руки покрыты цыпками и трещинами, которые кровоточат. Лицо обветрилось, кожа похожа на пергамент. Мы двигаемся медленно, как сонные мухи, экономя тепло. Работы почти нет – только уход за скотиной в хлеву (две козы, куры) и поддержание огня. Остальное время мы сидим в главной комнате, поближе к печке. Молчим. Энергии на разговоры нет. Иногда Маша начинает что-то бубнить про формулы – видимо, так она сохраняет рассудок. Я пытаюсь вспоминать стихи. Но слова выскальзывают из памяти, как рыба из рук.»*
Самым страшным испытанием стала болезнь. Ольга, всегда хрупкая, сломалась первой.
*«10 января 1955. Ольга заболела. Сильный жар, кашель, который разрывает лёгкие. Она лежит на своей койке, вся горячая, и бредит. Зовёт кого-то «Вань». Наверное, того, с портрета. Аглая отнеслась к этому с обычным практицизмом: выделила ей отдельную миску с водой и сказала, чтобы мы не подходили близко, если не хотим заразиться. Лекарств нет. Только чай из сушёной брусники, который мы все вместе собрали осенью. Мы в отчаянии. Смотреть, как она угасает, и ничего не могу сделать – это хуже любого наказания.»*
Именно здесь, на дне отчаяния, когда система и природа, казалось, праздновали победу, произошло событие, которое показало истинную силу их маленького сообщества и подтвердило роль Елисея как их ангела-хранителя.
«15 января. Мы не выдержали. Сегодня утром, когда Аглая ушла в посёлок за солью (редкий случай!), мы с Машей и Зоей провели военный совет. Решили – нужно рискнуть. Нужно просить Елисея о помощи. Мы написали записку: «Ольга больна. Нужны лекарства. Любые. От простуды, от жара. Спасите». Я выбежала на холод, к тому месту у тропы, где мы иногда оставляем друг другу знаки – положила записку под особый камень. Сердце колотилось – если Аглая вернётся и увидит… Но иначе Ольга умрёт. Вернувшись, я застала жуткую сцену: Ольга бредила, её тело билось в конвульсиях. Мы все плакали, даже Зоя, даже Маша. Бессилие – самое страшное чувство на свете.»
Дальше следовало описание долгого, мучительного ожидания. Два дня. Два дня, в течение которых они дежурили у окна, всматриваясь в снежную мглу, и слушали тяжёлое, хриплое дыхание Ольги. Аглая, вернувшись, холодно констатировала: «Выживет – выживет. Нет – так нет. Природа проводит естественный отбор».
«18 января. Он пришёл. Ночью. Стук в окно кухни – тихий, настойчивый. Это был Елисей. Весь заиндевевший, с огромным рюкзаком за плечами. Он пробрался к дому через метель, рискуя свернуть шею на обледенелых скалах. Мы впустили его, дрожа от страха и надежды. Он даже не разделся. Выложил на стол маленькие, драгоценные свёртки: пакетики с порошком (стрептоцид, сказал он), пузырёк с каплями от кашля, горчичники, даже лимон, сморщенный, но целый. «Всё, что смог достать, – прошептал он. – Быстрее». Мы, как заправские медсёстры под руководством Маши (она хоть и физик, но читала медицинские книжки), начали лечить Ольгу. Елисей помог развести огонь покрепче, растопил снег для воды. Он был с нами всего час, но за этот час в доме снова появилась жизнь, надежда, действие. Перед уходом он посмотрел на меня и сказал: «Держитесь. Зима не вечна». И растворился в ночи, как призрак.
Это была не просто помощь. Это было чудо. И оно спасло не только Ольгу (к утру жар спал, и она заснула нормальным сном). Оно спасло нас всех. Мы снова почувствовали, что не одиноки. Что за стенами этой ледяной тюрьмы есть кто-то, кто готов ради нас на безумный поступок.»
Этот эпизод стал переломным. После него зима не стала теплее, но её власть над душами ослабла. Женщины поняли, что даже в самых экстремальных условиях можно действовать. Что их связь с Елисеем – не просто симпатия, а жизненная необходимость. Что они – команда, способная на риск и на победу.
Остаток зимы дневник описывал как тяжёлый, но уже не безнадёжный маршрут. Они придумали новые способы борьбы с тьмой и холодом: устраивали «чтения» при лучине, где каждая рассказывала историю из прошлого; занимались гимнастикой Зои все вместе, чтобы разогнать кровь; даже устроили «карнавал» – нацепили на себя всё яркое, что смогли найти (лоскутки, пёрышки), и изображали, что они на балу. Это были крошечные островки нормальности в море льда и тьмы, но они работали.
*«20 февраля 1955. Сегодня впервые за много недель увидела краску на небе. Не солнце, нет. Но край горизонта над морем стал не чёрным, а тёмно-синим, с розовой полоской. Я разбудила всех, и мы стояли у окна, смотрели на это чудо и плакали. Зоя сказала: «Вот он, конец. Мы выжили». Маша поправила: «Мы выдержали. Но конец ещё не скоро». Она, как всегда, права. Но этот луч света на горизонте… он дороже любого сокровища. Он значит, что мир всё ещё существует. Что где-то там есть цвета. И что когда-нибудь мы их снова увидим.»*
Читая эти строки, я сидела в тёплой избе Марфы, и мне было стыдно за своё тепло, за свет лампы, за безопасность. Я пыталась представить эту тьму, этот холод, это ощущение, что мир сжался до размеров промёрзшего дома, а за его стенами – только смерть. И я поражалась не только их физической выносливости, но и их невероятной, изобретательной силе духа. Они не просто выживали. Они жили. Они создавали смысл там, где система и природа пытались его уничтожить.
Эта зима, как я теперь понимала, была главным экзаменом. Те, кто её пережил, уже никогда не сломались бы окончательно. Они прошли через самое страшное и вышли с другой стороны, хоть и израненными, но целыми. Анфиса, Маша, Зоя, Ольга – они стали сестрами не по несчастью, а по крови, пролитой в борьбе за общее тепло у одной печки.
И именно после этой зимы, как я знала из рассказа Глеба Саныча, в их жизни должны были произойти самые драматичные события: побег, исчезновение, любовь. Зима закалила их для этих испытаний. Она показала им цену жизни и цену дружбы. И, как тот первый луч света на горизонте, она дала им понять – самая страшная ночь рано или поздно кончается. Вопрос только в том, сколько света ты сможешь сохранить в себе, чтобы встретить рассвет.
💗 Если эта история затронула что-то внутри — ставьте лайк и подписывайтесь на канал "Скрытая любовь". Каждое ваше сердечко — как шепот поддержки, вдохновляющий на новые главы о чувствах, которых боятся вслух. Спасибо, что читаете, чувствуете и остаетесь рядом.
📖 Все главы произведения ищите здесь:
👉 https://dzen.ru/id/683960c8fe08f728dca8ba91