В психдиспансере ночью всегда чуть холоднее, чем должно быть. Не потому, что плохо топят.
А потому, что здание - старое, с историей, про которую санитарки шепчутся в курилке, перекрещивая рот.
Я к таким разговорам относилась спокойно, пока сама не заступила в ночную смену одна.
Я - врач, работаю в этом диспансере совсем недавно. Только устроилась после интернатуры.
Старый корпус стоит чуть в стороне от основного: длинный коридор, высокие потолки, тусклые лампы под матовым стеклом. Днём здесь просто неуютно. Ночью - слишком тихо.
В ту смену было 17 июля, я запомнила дату до минуты. На улице - душное, липкое лето, а внутри - запах лекарств, хлорки и чего-то старого, въевшегося в стены. Мы только что приняли новую пациентку в острую палату.
Катю, 19 лет, худенькую, с огромными глазами и странно взрослым выражением лица.
По документам - острый психоз на фоне затяжной депрессии. По глазам - что-то иное. Со слов родителей : «излишний интерес к эзотерике».
Она не кричала, не кидалась, не плакала. Лежала спокойно, смотрела в потолок. На осмотре была вежлива, иногда странно улыбалась в пространство, как будто кого-то слушала.
- Вам здесь не понравится, - неожиданно сказала она, когда я заполняла историю болезни.
- Почему? - машинально спросила я, не отрываясь от бумаг.
- Потому что он не любит, когда Вы возвращаетесь. Он Вас ещё не простил.
Я подняла голову:
- Кто «он»?
Она слегка повернула голову к окну.
- Лёшка, кажется... Тот, который ходит по коридору.
Я машинально отметила: слуховые галлюцинации, возможно, структурированный бред. Ничего необычного для нашего отделения. Кивнула, успокоила, прописала препараты. Через пару часов Катю уложили в палату, пристегнули мягкими фиксаторами руки - для безопасности. Первую ночь почти всех новых пациентов фиксируют, чтобы не навредили себе.
К полуночи отделение вымерло. Медсёстры сидели у поста, перелистывали журналы, кто-то пил чай. Я взяла карту Кати, решила ещё раз заглянуть. Всё-таки тяжёлый случай, лучше перепроверить.
Коридор был длинный, тусклый, как туннель. Лампы глухо жужжали. В конце коридора, у окна, темнота казалась плотнее. Шла и вдруг отчётливо услышала: лёгкий протяжный скрип, как будто по линолеуму скребут чем-то металлическим.
Остановилась, прислушалась. Тишина. Только вентиляция гудит.
Открываю дверь в палату Кати - она лежит спокойно, глаза закрыты. Дыхание ровное. Фиксаторы застёгнуты. Всё в порядке. Я стояла над ней немного дольше, чем нужно, почему-то не спеша выходить.
- Он уже здесь, - вдруг прошептала она, не открывая глаз.
Я вздрогнула.
- Кто?
- Вы его сейчас тоже услышите.
Она так и не открыла глаза. Я вышла и захлопнула за собой дверь, решив, что это просто совпадение.
У пациентов отличное чувство момента. Иногда выбрасывают фразы, которые бьют по нервам лучше любого ужастика.
Я уже хотела вернуться к посту, как свет в коридоре слегка моргнул. На секунду. Ещё раз. Потом стабилизировался. Технические проблемы, старый корпус - нормально. Я развернулась, сделала пару шагов… и услышала шаги за спиной.
Отчётливые. Неспешные. Как будто кто-то идёт по коридору навстречу, чуть шаркая.
Я остановилась. Шаги - тоже. Обернулась. Коридор пустой, только двери в палаты и маленькое окно в конце, чёрное, как фанерка. Свет ровный. Тихо.
Сделала ещё два шага. Снова - за спиной пустое эхоподобное «тук… тук…», точно в такт моим, но с полусекундным отставанием. Как будто кто-то идёт практически в унисон, но чуть позади.
Я резко развернулась и пошла в конец коридора, к окну - проверить, не дурачится ли кто. Никого. Приставила лоб к стеклу - на улице пустой двор, редкие фонари и тени деревьев. Воздух влажный, липкий. В стекле отразился коридор за моей спиной - длинная жёлтая кишка света, уходящая вглубь.
В отражении - я. Дверь поста. Пара дверей палат. Пусто.
Я уже отвернулась, как краем глаза заметила: в отражении на секунду мелькнула тёмная фигура, стоящая у двери Кати. Как будто кто-то высокий, худой, с опущенной головой, чёрным провалом вместо лица.
Я резко обернулась. Ничего. Пустой коридор.
Сердце колотилось не столько от страха, сколько от злости: я поймала себя на том, что начинаю пугаться собственной усталости. «Переутомление, Марина Сергеевна, - сказала я себе в голове ровным врачебным тоном. – Спать надо хоть иногда».
Вернулась к посту. Медсёстры сидели, как ни в чём не бывало. Я спросила невзначай:
- Вы слышали, как будто кто-то ходил по коридору?
Старшая медсестра, Александра Петровна, подняла взгляд от журнала, внимательно посмотрела на меня и медленно сказала:
- С одиннадцати ночи я никого не выпускала. Никто не ходил.
Я посмотрела на часы: 00:17.
- Может, со второго отделения?
- Там дверь закрыта на магнит. Если бы входили, ты бы услышала. - Она помолчала. - Присела бы, Марина Сергеевна. Ночь длинная.
Я решила не продолжать разговор. Посидела у поста, сделала пару записей. Но где-то внутри свербело чувство, что в коридоре я была не одна. И не с пациентами.
Ближе к часу ночи зазвонил внутренний коммутатор - вызов из палаты Кати. Нажала на кнопку:
- Катя, что случилось?
В ответ - шёпот, хриплый, будто говорящий через сон:
- Он стоит у двери. Можно, Вы придёте? Он на вас не злой. Хочет поговорить.
Я опять машинально отметила: продолжение бредовой системы. Но всё равно встала и пошла. Нельзя игнорировать, мало ли что - приступ тревоги, паника.
Чем ближе к её палате, тем отчётливее становился какой-то тихий, почти неслышный звук. Не шаги. Скорее, лёгкое поскрипывание, как натянутая верёвка, которая сдвигается туда-сюда. Или ремни на кровати.
Открываю дверь. В палате полумрак: ночник едва тлеет. Катя лежит на спине, глаза открыты, смотрит прямо в потолок. Фиксаторы застёгнуты.
- Что случилось?
Она медленно поворачивает голову ко мне, смотрит очень серьёзно, без намёка на растерянность или бред.
- Вы его не видите?
Я непроизвольно огляделась. Палата стандартная: две кровати, шкаф, две тумбочки. На второй кровати никого. Всё тихо.
- Нет, Кать. Здесь никого нет.
- Он стоит рядом с Вами, - спокойно сказала она. - Справа. Очень близко. Ему любопытно. Он Вас помнит. И больше не злится. Говорит: "Вы очень изменились".
У меня бегло пошёл холодок по спине. Полное отсутствие паники в её голосе звучало намного страшнее, чем любой крик.
- Это твой… голос? - осторожно спросила я, оставаясь на профессиональной ноте. - Который ты слышишь?
Она чуть нахмурилась, как будто не поняла вопроса.
- Нет. Мой голос там. - Она слегка повела подбородком вверх. - А он - здесь.
Я сделала пару шагов к её кровати, решив, что надо проверить её состояние, дыхание, пульс. Когда подошла вплотную, меня накрыло странное ощущение: как будто я вошла в более холодный слой воздуха. Как в старых домах у неутеплённых окон - температура резко меняется на полшага. Только тут - посреди комнаты.
Лёгкий запах - не лекарств, не тела. Что-то вроде затхлой сырой ткани, долго лежавшей в закрытом сундуке.
Я машинально посмотрела направо, где, по словам Кати, «он» должен был стоять. Пустота. Но в ту секунду слабый ночник внезапно дрогнул, как от сквозняка, и в тени на стене что-то словно дрогнуло в ответ - тонкая вытянутая тень, не совпадающая ни с моей, ни с Катиной.
Я резко отвела взгляд, упёрлась в профессиональную логику: «Игры света, усталость, внушение, ты сейчас сама себя накрутишь». Проверила пульс - учащён, но ровный. Дыхание ускоренное. Отличный повод списать всё на её состояние.
- Хорошо, - сказала я. - Я рядом, Кать. Тебе ничего не угрожает. Если будет страшно - нажимай кнопку ещё раз.
Она кивнула и вдруг добавила:
- Да я и не боюсь. А он рад, что Вы вернулись.
- Куда вернулась? - вырвалось у меня.
Она чуть прищурилась, будто прислушиваясь к чему-то, и медленно ответила:
- Он говорит: "В дом. Вы же здесь уже жили, маленькими. Просто тогда, Вы были по другую сторону двери. В первый раз был пожар. Он Вас потерял."
- А был второй раз?
- Говорит: "Вы к нему врачом вернулись, спустя несколько лет. Но не признали."
Я ничего на это не сказала. Отметила: «бредовая интерпретация личности врача, возможно, псевдореминисценция». Но когда вышла в коридор, у меня дрожали колени.
На посту я невольно спросила у Александры Петровны:
- Этот корпус… раньше что здесь было? До психдиспансера?
Она посмотрела на меня так, будто взвешивает: говорить или нет.
- А тебе зачем?
- Да просто интересно.
Она вздохнула:
- Раньше тут была психбольница тоже. Только закрытого типа. До этого - ещё в семьдесят каких-то - туберкулёзный диспансер. До войны вообще бог знает что. В здании был пожар, архивы сгорели. Говорят, что-то вроде детского приюта. Почему спрашиваешь?
- Одна пациентка сказала, что я здесь уже жила, - я попыталась улыбнуться. - Мистический опыт.
Александра Петровна на секунду застыла, потом медленно произнесла:
- Марин, ты же знаешь, что твоя фамилия у нас по спискам не первая такая. У нас врач с такой фамилией уже работала, лет тридцать назад. Тоже Марина. Правда, отчество другое. Молодая была. Тяжёлый случай с самоубийством пациента… В общем, она потом долго не выдержала. Поговаривают, после увольнения, что -то с сердцем случилось. Про неё до сих пор шепчутся. Но это так… слухи. Ты серьёзно не знала?
- Да откуда?!
Я онемела. Совпадения - дело обычное. Фамилии повторяются. Имя тоже. Но в тот момент слова Кати «вы вернулись» прозвучали во мне иначе.
Ночь дальше шла странно. Пациенты в других палатах были тихими, никто особо не беспокоил. Но каждый раз, проходя по коридору, я ловила чувство, будто за моей спиной кто-то идёт: не успеваешь обернуться - пусто. Около двух ночи снова моргнул свет и на секунду полностью погас.
Эта секунда показалась намного длиннее.
В полной темноте я внезапно услышала, как где-то очень близко со стороны стены, у двери Кати, раздался негромкий вздох. Тяжёлый, как у очень усталого человека. И тихое, едва слышное шуршание, словно кто-то провёл пальцами по тканым ремням.
Когда свет вернулся, коридор был пуст. Но у двери в Катину палату на полу отчётливо виднелись три тёмных полоски, словно кто-то босиком прошёл по пыли, оставив следы. Только пыли у нас не было - пол каждый день моют.
Я подошла ближе. Пол чистый, следы не стираются, это не грязь. Это разница в блеске, будто там, где «ступали», линолеум потускнел. Три вытянутых овальных следа, уходящих от двери к окну. Я моргнула - и они будто стали чуть светлее, растворяясь на глазах.
- Это нехорошо, - пробормотала я, сама не поняв, к кому это обращаюсь.
Под утро, ближе к пяти, я снова зашла к Кате. Хотела убедиться, что ночь она пережила спокойно. Она не спала, смотрела в окно.
- Как ты? - спросила я.
- Он больше не злой, - ответила она устало. - Он понимает, что Вы ему не враг. Ему просто было обидно.
- За что?
Катя чуть пожала плечами, насколько позволяли фиксаторы.
- Что его тогда оставили одного. Он Вас очень любил. Он думал, что Вы ещё придёте, но Вы не пришли. А теперь снова вернулись. Но уже другая. Почти та же, но не совсем.
Я почувствовала, как что-то в горле стягивается, хотя в этой истории не было ко мне никакого отношения. Я никогда тут раньше не работала, я не знала прежнюю Марину, я вообще устроилась сюда из другого города. Всё это - фантазии, бред пациентки, подогретый слухами медперсонала.
Я попыталась вернуть себе логичность:
- Катя, вы понимаете, что в реальности я здесь впервые? Я не могла никого оставить.
- Конечно, - спокойно кивнула она. - Вы - нет. Но он не различает. Для него вы - одна и та же душа. Как будто страницу в книге перелистнули, и текст чуть изменился, но буквы те же.
Она закрыла глаза, будто разговор её утомил.
- Он Вас отпускает. Просил только об одном, - добавила она уже почти шёпотом. - Чтобы Вы больше не закрывали дверь так резко. Ему от этого… больно.
Я вышла из палаты и очень аккуратно притворила дверь, стараясь, чтобы замок не щёлкнул. Почти бесшумно.
После смены, уже днём, я подняла архивные записи, которые ещё сохранились. И правда: в этом диспансере работала врач с моей фамилией и именем, но другим отчеством. Тридцать один год назад. В её истории значился случай: пациент 36 лет, буйное состояние, фиксация, ночная смена. В 03:20 он вырвался из ремней, пока врач была в другой палате. Бился головой о тумбочку, открытая черепно-мозговая травма, смерть до приезда реанимации.
В графе «врач, дежуривший в смену» - её подпись, «Марина …». Через два месяца она уволилась. А потом в одной из карточек, в разделе "внутренние служебные пометки" красной ручкой было приписано: «Фамилия врача не произносится при пациентах. Вызывает нежелательные ассоциации и буйные реакции».
Вечером, идя на следующую смену, я поймала себя на странном ощущении: как будто не на работу возвращаюсь, а в дом, который помнит меня лучше, чем я его. И каждый раз, проходя мимо палаты Кати, я стала чуть замедляться и никогда больше не захлопывать дверь.
Иногда, в самую глубокую ночь, когда коридор вымерзал ледяным воздухом и лампы начинали тихо потрескивать, я снова слышала за спиной шаги. Неспешные, отстающие от моих на полшага. И один и тот же тихий скрип ремней в какой-нибудь из палат.
Я научилась не оборачиваться. Просто идти вперёд.
Потому что странным образом, было спокойнее думать, что за мной всё-таки кто-то идёт,..
чем, что в этом длинном старом коридоре я действительно одна.
Радуюсь каждому новому подписчику как ребёнок.
Я вижу чудеса повсюду!
Этот контент несёт в себе исключительно развлекательный характер.
Дорогие друзья! Было ли в вашей жизни то, чему вы, по сей день не можете найти объяснение? Делитесь в комментариях!