В Америки я побывал дважды, в 90-х, а потом в 2000-х. Оба раза был там в командировке. Конечно, каждый раз я спрашивал себя, как любой человек: смогу я там остаться? И каждый раз говорил себе нет. Это страна мне чужая, она не для меня.
Америка только издалека красивая. Вблизи ощущение, что ты попал под лестницу. Вся жизнь происходит наверху, там всё то, о чём пишут в газетах и показывают в фильмах, а тебе говорят: карабкайся, мазафака, причём без лифта, на своих двоих!
Меня всегда интересовало, как наши живут в Нью Йорке. Однажды, дело было под Новый год, мы с оператором приехали на Брайтон Бич разыскать жену Сергея Довлатова, чтобы взять у неё интервью. В интервью нам отказали. Мы стали шляться по району в поисках материала. Помню, щёл снег. Это был один из тех редких дней в Нью Йорке, когда снегопад буквально обрушился город. Такой погодный дизастер там происходит нечасто. Сильный снег и у нас то иногда бедствие, а там - это точно несчастье. Ни уборочной техники, ни элементарных лопат. И вдруг мы увидели некую команду, человек пять русских ребят, вооружённых лопатами. Они подходили к домам, звонили, спрашивали, не нужно ли почистить двор от снега. Правда, брали дорого, семьдесят-сто долларов. Но американцы давали, что делать, ездить то надо! Русская зима и в Америке нашим помогает.
Походив немного, мы зашли в русское издательство имени Чехова. Спросили, не могут ли они нам подсказать интересную тему для репортажа. Редактор, подумав, сказала: езжайте на границу штата к реке Потомак, там живёт диссидент Костя Кузьминский, большой души человек. Про Костю я раньше слышал. Вспомнил, что он автор знаменитого поэтического сборника "Голубая лагуна" и плюс к этому ещё он был наставником и учителем Юрия Шевчука из ДДТ. Короче, взяв машину, мы поехали.
От Нью Йорка до Кости где то часа три по отличной дороге. В том месте, куда мы приехали, Костю мы отыскали быстро. Он тут личность известная, анархист в шубе из лоскутов, внешне- чистый Лев Толстой, та же длинная седая борода, тот же ум в глазах. И столь же экстравагантный. Напившись, Костя, может вытащить во двор пулемёт "Максим", который стоит у него в прихожей и давай палить из него по деревьям в лесу. За пулемёт Костю уже пару раз штрафовали. К нему лично пару раз уже приезжал домой местный шериф. В последний раз, он пообещал Косте посадить его в тюрьму, если тот не перестанет пугать народ выстрелами.
В доме у Кости всё, как в питерской квартире: диван, кровать, кресло, пледы, люстра, телевизор, ковёр на стене, обеденный стол по середине комнаты. Уют Косте создаёт его жена, тоже эмигрантка из русских, которую он называет Мышь. Живут Костя с Мышью в здании бывшего железнодорожного вокзала, который власти не стали сносить. Костя доволен, места много. Единственное улучшение, который позволил себе Костя, пристроил рядом со своим домом-вокзалом баньку.
Дом Кости у реки Потомак также, как и в прошлом, является залом ожидания. К Косте всё время приезжает народ. В основном из Нью Йорка, и в основном русские эмигранты. Вот и в тот раз, когда мы к Косте приехали, его аудиенции ждали молодые русские поэты, собиравшиеся выпустить сборник стихов об Америке. Возможно, кстати, те самые, которые зарабатывали уборкой снега. Все они жили в Нью Йорке. Я, конечно, знал, что русские остаются русскими, где бы они не были, но не знал, что до такой степени. В своём сборнике стихов, молодые русские поэты жившие в Нью Йорке проклинали Америку и её нравы. Я не могу привести стихов оттуда, хотя сигнальный сборник лежит передо мной, потому что в нём нет ни одного цензурного слова. Рисунки в сборнике, как иллюстрации к главе Апокалипсис в Библии. Не знаю, что сказал Кузьминский ребятам, ознакомившись со стихами, но не думаю, что что-то хорошее. Закончив общаться с молодёжью, Костя отправил их домой в Нью Йорк, работать над словом. Из тех, кто ещё ожидал с Костей встречи, осталась всего одна женщина, как выяснилось потом, одинокая, которая очень давно переехала в Нью Йорк, но до сих не могла привыкнуть к жизни в Большом Яблоке, как называют этот город американцы. К Косте, оказывается, она приезжала, как к батюшке, за утешением.
Клава, назовём так женщину, работала в солидной фирме, получая солидную по русским меркам зарплату. У неё была своя квартира в Нью Йорке, причём в Манхеттене, что даже для американцев является большой редкостью. Обычно квартиру в Манхеттене снимают, причём на то лишь время, пока у тебя есть работа, а потом, когда человек работу теряет, ищут что -то подешевле загородом.
Клава попросила нас подвезти её до её квартиры. Поскольку у нас была машина, мы согласились. Поснимав ещё немного у Кости, например его картинную галерею, где оказались, кстати, подлинники Шемякина, и других известных мастеров живописи, не буду их называть, чтобы не привлечь охотников за картинами, мы потом сели в машину и поехали обратно. Пока мы укладывались, к нам из леса вышло семейство оленей, в которых, слава богу, не попал из своего пулемёта Костя, и вся пятерка животных стала спокойно наблюдать, как мы собираемся.
Клава по дороге рассказала нам, как тяжело ей живётся, как трудно, находясь в Нью Йорке, обрести душевное равновесие. Ведь тут всё время происходят разного рода финансовые катаклизмы, разные спады и кризисы. У неё постоянно стресс, из-за чего ей приходится время от времени наведываться к Косте за добрым словом и поддержкой. А потом вдруг она спросила нас, не хотим ли мы по приезду подняться и взглянуть на её квартирку. Поскольку раньше я ни в одной Манхеттенской квартире не был, то согласился.
Мы поднялись на шестьдесят восьмой этаж одного из небоскрёбов и зашли в крошечную квартиру, которую в первый момент я принял за прихожую, такой маленькой она была. Клава включила свет и сказала: "Вот здесь я живу". Я оглядел жильё: вся она была забита детскими игрушками. На полу, на секретере, на кровати, возле телевизора, везде лежали плюшевые мишки, зайчики, ежики, белочки и Микки маусы. У меня почему -то сжалось сердце от этой картины. Я вдруг представил, как Клава приходит, запирается, чтобы не дай бог кто-нибудь не ворвался к ней, Америка же, не Россия, собирает в охапку эти игрушки, прижимает их и плачет от жалости к себе. Потом, когда мы сказали, что нам пора уходить, Клава, как мне показалось, с облегчением, кивнула. В самом деле, посмотрели на предел мечтаний и хватит с вас. У выхода, когда мы повернулись, чтобы попрощаться с ней, она с гордостью посмотрела на нас обоих. Ей действительно было, чем гордиться. Она многого добилась, живя в Америке. Мы спросили её перед самым уходом, почему бы ей не найти чего -нибудь попросторней и подешевле. Она воскликнула: "Вы что? Когда на собеседовании узнают, что у вас своя квартире в Нью Йорке, то сразу понимают, какой вы успешный специалист! Если я перееду загород, то со мной совсем по-другому будут разговаривать. Зачем мне это"?
Мы стояли и переглядывались с моим оператором, не понимая, что же за радость в такой жизни. Жить в полном одиночестве, без семьи, без корней и при этом постоянно трястись, что вот-вот все потеряешь...Ты вроде успешен, но что в итоге у тебя есть лишь крошечная конура, забитая, как автомат плюшевыми игрушками и вечный страх, что однажды, когда силы тебя покинут, всё вдруг исчезнет. И что тогда? Что?!
Тогда я понял, что никогда не смогу жить в Америке.
Но сейчас, когда я на седьмом десятке, я вдруг увидел, что и мы становимся потихоньку Америкой, в смысле неуверенности в завтрашнем дне.