Катя закрыла дверь за последней машиной и прислонилась к косяку. Тишина. Господи, какая тишина.
Две недели их дом походил на переполненный автовокзал — сестра Андрея с мужем и тремя детьми, потом его двоюродный брат с женой, которая всё время что-то варила на их кухне и оставляла горы посуды. Катя улыбалась, кивала, накрывала на стол, укладывала чужих детей спать. А по ночам лежала с открытыми глазами, считая дни до отъезда гостей.
— Уехали? — Андрей вышел на крыльцо, обнял.
— Наконец-то.
Август догорал мягким вечерним светом. Их дачный участок утопал в зелени — малина разрослась до неприличия, яблони клонились под тяжестью плодов. Где-то в траве стрекотали кузнечики.
— Пойдём посидим у озера? — предложил Андрей. — Машка уже спит, мы успеем.
Катя кивнула. Впервые за две недели можно было просто сидеть молча, не поддерживая светскую беседу, не контролируя, хватает ли еды на всех.
Они спустились к небольшому озерцу за участком. Андрей расстелил плед на траве. Катя прижалась к его плечу, вдыхая запах воды и вечерней прохлады.
— Знаешь, я думал, что две недели родни меня прикончат, — признался Андрей. — Но ты молодец. Выдержала.
— Еле-еле, — Катя усмехнулась. — В какой-то момент хотела сбежать в лес и жить там одна.
Телефон завибрировал в кармане её летней куртки. Катя даже не посмотрела на экран — знала, кто звонит. Мама звонила каждый вечер, иногда по два раза.
— Возьми, всё равно потом перезвонит, — тихо сказал Андрей.
Катя вздохнула и провела пальцем по экрану.
— Мам, привет.
— Катюша, ты где? — голос Нины Сергеевны звучал натянуто. — Я тебе уже час назад звонила, не берёшь.
— Мам, у нас гости только что уехали, я просто не слышала.
— Гости, гости... — мама шумно вздохнула. — А я тут одна сижу. Жара невыносимая, кондиционера нет. Соседи сверху до часу ночи топают.
Катя закрыла глаза. Началось.
— Мам, может, тебе к нам на пару дней приехать? Отдохнёшь, на свежем воздухе.
— На пару дней... — голос матери дрогнул. — А знаешь, я вот о чём подумала. Может, мне вообще к вам переехать? Ну, на лето хотя бы. Квартиру свою сдам — и вам деньги отдам, и мне легче. Я всё равно одна тут. И Машеньку повидаю.
У Кати перехватило дыхание.
— Мам, это... это надо обсудить с Андреем.
— Что тут обсуждать-то? Я ж не насовсем. На лето только. Помогу тебе с огородом, с внучкой. Тебе же легче будет.
Андрей вопросительно посмотрел на Катю. Она отвела взгляд.
— Мам, я тебе завтра перезвоню, хорошо? Мы подумаем.
— Думать-то чего... Ладно, звони.
Катя положила телефон на траву, как будто он обжигал руку.
— Она хочет переехать к нам, — пробормотала она. — На лето. Квартиру свою сдать.
Андрей некоторое время молчал, глядя на воду.
— Кать, ты понимаешь, что это значит?
— Понимаю.
— Мы только что две недели жили с гостями. Ты еле на ногах стоишь. А твоя мама — это не на две недели.
— Знаю.
— И это не про огород и не про Машку. Это про то, что ей одиноко.
Катя кивнула. Внутри всё сжалось в тугой узел. Она всегда знала, что однажды этот разговор произойдёт. После смерти отца прошло уже три года, мама жила одна в старой трёшке на окраине. Звонила каждый день. Жаловалась на соседей, на здоровье, на цены. Катя навещала её раз в неделю, привозила продукты, лекарства. Но этого всегда было мало.
— Она моя мама, — тихо сказала Катя. — Я не могу просто отказать ей.
— Я и не прошу отказать, — Андрей взял её за руку. — Я прошу подумать. Честно подумать — потянем ли мы? Ты же знаешь свою маму. Она не умеет жить тихо. Ей нужно внимание, постоянное участие. А у нас Машка, работа, своя жизнь.
— Ты против?
— Я за то, чтобы мы приняли решение вместе. И чтобы это решение не разрушило нашу семью.
Всю ночь Катя не спала. Лежала в темноте и слушала, как дышит рядом Андрей, как за окном шуршат листья яблонь. В детстве она всегда была послушной дочкой. Делала уроки вовремя, не спорила, не хлопала дверьми. Когда выбирала вуз, мама сказала: «Иди на бухгалтера, профессия надёжная». Катя пошла. Когда познакомилась с Андреем, мама долго присматривалась к нему, пока не одобрила: «Непьющий, работящий — бери».
После рождения Машки мама каждый день звонила с вопросами: правильно ли кормит, одевает, гуляет. Катя научилась отвечать коротко, но каждый раз оставалось неприятное послевкусие вины — вдруг правда что-то делает не так?
Утром Андрей ушёл на участок — надо было подвязать помидоры. Катя накормила Машеньку кашей, включила ей мультики и вышла на крыльцо с кружкой кофе.
— Слушай, — Андрей вытер руки о джинсы, подошёл к ней. — Давай честно. Ты хочешь, чтобы твоя мама жила с нами?
Катя посмотрела в его серые глаза. Сколько раз эти глаза смотрели на неё с пониманием, когда ей было тяжело. Когда мама критиковала её материнство. Когда на работе накрывало дедлайнами. Когда просто накатывала усталость от жизни.
— Нет, — вырвалось у неё. — Нет, не хочу. Господи, как это звучит...
Она зажала рот ладонью, словно могла вернуть слова обратно.
— Это нормально, — Андрей обнял её. — Это честно.
— Но она моя мама. Она одна. После папы у неё никого нет, кроме меня. Как я могу...
— Не хотеть жить вместе — это не значит бросить. Это просто значит, что у тебя есть своя семья. Своя жизнь.
Катя уткнулась ему в плечо. Внутри клокотала такая смесь вины, страха и облегчения от произнесённых слов, что хотелось одновременно плакать и смеяться.
— Но как я ей скажу?
— Скажешь правду. Что любишь её, но не готова жить вместе. Что поможем по-другому.
— Она не поймёт. Она обидится. Скажет, что я бросаю её, что я плохая дочь.
— Возможно, — Андрей приподнял её подбородок. — Но это её эмоции, не твоя вина. Ты имеешь право на свои границы.
Катя кивнула, хотя внутри всё протестовало. С детства мамины слезы действовали на неё безотказно — она готова была сделать что угодно, лишь бы мама не расстраивалась.
Весь день она ходила, как в тумане. Готовила обед, играла с Машей, поливала грядки — и всё время мысленно репетировала разговор с мамой. Подбирала слова, от которых не будет больно. Пыталась найти формулировки, которые не прозвучат как отказ.
Вечером, когда Маша заснула, Катя взяла телефон и вышла на веранду. Руки дрожали.
— Мам, привет.
— Катюш! — голос Нины Сергеевны звучал оживлённо. — Ну что, обсудили? Когда мне собираться?
Катя сглотнула.
— Мам, нам нужно поговорить. Серьёзно поговорить.
Пауза.
— Отказываешь, да? — голос матери сразу стал холодным. — Я так и знала.
— Мам, дай мне сказать. Пожалуйста.
— Говори. Слушаю, какие у тебя причины бросить мать.
Катя закрыла глаза, набрала воздух в лёгкие.
— Я тебя люблю. Очень. И хочу помогать тебе. Но я не готова жить вместе. Мы с Андреем только что пережили две недели с гостями, и это было тяжело. Нам нужно своё пространство, тишина, возможность побыть семьёй. Я не справлюсь, если...
— Не справишься? — мама говорила сквозь слёзы теперь. — Я что, такая обуза? Я же не просто так прошусь. Я помогать буду. С внучкой, по хозяйству. Я же не калека, сама себя обслужу. Но нет, вам не нужна старая мать. Вам только молодые гости нужны, веселье.
— Мам, это не так...
— Тогда как? Объясни мне, как это? Я тебя растила одна после папиной смерти. Ты в институте пропадала — я тебе обеды носила, деньги давала. Замуж выходила — я вам на свадьбу половину квартиры отдала. Машка родилась — я помогала. И что теперь? Теперь я никому не нужна?
Каждое слово било наотмашь. Катя чувствовала, как накатывает привычная волна вины. Правда же, мама столько для неё сделала. Жертвовала своим временем, деньгами, здоровьем. Разве она не должна теперь отплатить тем же?
— Мам, я не говорю, что ты не нужна...
— Тогда что ты говоришь? Что твоё "пространство" важнее меня? Что твоя тишина дороже матери?
Катя открыла рот, чтобы оправдаться, сказать, что мама всё неправильно поняла, что конечно же она важнее любого пространства — и вдруг услышала скрип двери за спиной.
Маша, босая, в розовой пижаме с единорогами, вышла на веранду, сонно протирая глаза.
— Мама, — пробормотала она. — Я проснулась. Ты придёшь?
Катя прикрыла трубку ладонью.
— Солнышко, сейчас. Иди в кровать, я через минуту.
Маша кивнула и потянулась к ней. Катя обняла дочку одной рукой, прижала к себе. Маленькое тёплое тельце, запах детского шампуня, доверчивые глаза, которые смотрят на маму как на целый мир.
Что-то щёлкнуло внутри.
Она вспомнила последние две недели. Как Маша пыталась показать ей рисунок, а она отмахивалась — некогда, гости. Как дочка просила почитать на ночь, а Катя падала без сил после дня готовки и уборки. Как Маша тихонько играла в углу, стараясь не мешать, не привлекать внимания.
Вспомнила, как сама в детстве так же старалась быть удобной. Не расстраивать маму. Не доставлять хлопот. Глотать свои желания, потому что мама устала, мама нервная, маме и без тебя тяжело.
— Мам, — сказала она в трубку, и голос звучал неожиданно твёрдо. — Я не брошу тебя. Мы поможем тебе с деньгами, будем навещать, приезжай к нам на выходные. Но жить вместе мы не будем. Это моё окончательное решение.
Пауза была такой долгой, что Катя проверила, не отключилась ли связь.
— Ясно, — наконец произнесла Нина Сергеевна ледяным тоном. — Значит, так. Хорошо. Живите. Больше не буду мешать. Не звони мне больше.
— Мам...
Гудки.
Катя опустила телефон. Внутри было пусто и странно. Вроде бы должна накрыть паника, слёзы, желание немедленно перезвонить и всё исправить. Но вместо этого — тишина. Просто тишина.
— Мам, пойдём? — Маша потянула её за руку.
— Пойдём, малышка.
Она уложила дочку, полежала рядом, поглаживая по спинке, пока та не задышала ровно. Потом вышла на кухню. Андрей сидел за столом с кружкой чая.
— Ну? — спросил он тихо.
— Сказала. Она повесила трубку. Сказала не звонить ей больше.
— Кать...
— Нет, всё нормально, — Катя села напротив. — Правда. Мне... легче. Впервые за много лет по-настоящему легче.
Андрей взял её руку.
— Она позвонит. Через пару дней. Остынет и позвонит.
— Знаю. И снова начнёт манипулировать. Но теперь я знаю, что могу сказать нет. Это странное чувство. Страшное и освобождающее одновременно.
Следующие три дня телефон молчал. Катя проверяла его каждые полчаса, нервничала, но не решалась позвонить первой. Андрей молчал, просто был рядом — работал на участке, играл с Машей, готовил ужины. Не давил, не спрашивал. Просто был.
На четвёртый день, когда Катя поливала томаты, телефон завибрировал. Мама.
Она вытерла мокрые руки о джинсы, ответила.
— Алло.
— Катя. — Голос звучал надломленно, устало. — Ты знаешь, что у меня случилось?
Сердце ёкнуло.
— Что? Мам, что случилось?
— Я упала. Вчера вечером. Головокружение было, я шла в ванную, и... Слава богу, ничего не сломала. Но лежала минут десять, встать не могла. Одна. Совсем одна. И думала: вот так я и умру здесь, и никто не узнает. Дочери всё равно.
Катя почувствовала, как внутри всё сжимается. Старый, знакомый ком в горле.
— Мам, почему ты мне не позвонила сразу? Я бы приехала, вызвала скорую...
— Зачем я тебе нужна? Ты же сама сказала, что не хочешь со мной жить. Значит, я обуза. Зачем обузу беспокоить?
— Мам, это не так. Я же объясняла...
— Ты объяснила, что твоё удобство важнее матери. Всё очень понятно. — Нина Сергеевна всхлипнула. — Знаешь, я вчера лежала на полу и думала: вот папа твой, когда умирал, до последнего обо мне думал. Беспокоился, кто обо мне позаботится. А я его успокаивала: Катя у нас хорошая, не бросит. И вот теперь смотрю — ошиблась. Зря его успокаивала.
Упоминание отца ударило больнее всего. Катя закрыла глаза, прислонилась к стволу яблони. Папа. Тихий, добрый, всегда защищавший её от маминых истерик. Три года он как умер, а она до сих пор иногда ловила себя на желании позвонить ему, рассказать о чём-то.
— Мам, папа хотел бы, чтобы ты была счастлива. Но не за мой счёт.
— За твой счёт?! — голос матери сорвался на крик. — Я всю жизнь положила на тебя! Всю! От личной жизни отказалась после папиной смерти, хотя Николай Иванович, сосед, предлагал пожениться. Но я думала: нет, у меня дочь, ей нужна мать, а не отчим какой-то. Теперь вот сижу одна, и оказывается, это я за твой счёт живу!
— Я этого не просила, — тихо сказала Катя. — Я не просила отказываться от личной жизни. Не просила жертвовать собой.
— Ах, не просила! Конечно, дети никогда не просят. Они просто берут, берут, берут. А потом, когда родители состарятся — выкидывают, как мусор.
— Я не выкидываю тебя!
— Тогда что ты делаешь? Объясни мне! Я прошу одного — пожить рядом с семьёй, с внучкой. Помочь тебе. Быть не одной. Это так много?
Катя открыла рот — и снова услышала знакомый скрип калитки. Маша бежала по дорожке, размахивая жёлтым одуванчиком.
— Мама, смотри! Я тебе цветочек сорвала!
Девочка подбежала, протянула одуванчик. Смотрела снизу вверх, ждала реакции. Катя видела в этих глазах то же самое, что чувствовала сама всё детство — желание порадовать, быть нужной, услышать одобрение.
И вдруг с пугающей ясностью поняла: если сейчас сдастся, если позволит маме переехать — Маша будет расти в той же атмосфере. Будет слышать бабушкины жалобы, упрёки. Будет видеть, как мама стирается, теряет себя, пытаясь угодить всем. Будет усваивать: твои желания не важны, важны чувства других. Особенно если эти другие умеют манипулировать виной.
— Мам, подожди секунду, — сказала она в трубку.
Присела перед дочкой, обняла её свободной рукой.
— Спасибо, солнышко. Какой красивый. Знаешь что? Сейчас мама закончит разговор, и мы пойдём делать венок из одуванчиков. Хочешь?
Лицо Маши засветилось.
— Хочу!
— Тогда беги, собирай ещё. А я сейчас приду.
Девочка убежала. Катя встала, посмотрела на дом — их дом, их маленький мир, который она строила с Андреем последние десять лет. Который имела право защищать.
— Мам, — сказала она, и в голосе появилась непривычная твёрдость. — Слушай меня внимательно. Я люблю тебя. Ты моя мама, и я хочу, чтобы ты была рядом. Но на моих условиях, а не на твоих.
— Какие ещё условия...
— Жить с нами ты не будешь. Но я предлагаю другое. Мы с Андреем снимем тебе дачу на лето. Небольшую, недалеко от нас. Поможем с деньгами, обустроим всё. Ты будешь приходить, видеть Машу. А потом возвращаться к себе. У каждого будет своё пространство.
— Дачу? — мама говорила так, словно Катя предложила что-то оскорбительное. — То есть ты меня в какую-то развалюшку отселяешь, подальше с глаз?
— Нет. Я предлагаю тебе свободу. Ты сможешь жить как хочешь, приглашать подруг, ходить куда захочешь. И при этом будешь рядом с нами. Это компромисс, мам. Я иду навстречу. Но не дальше.
— А если я не соглашусь?
— Тогда будешь жить в своей квартире. Мы по-прежнему будем помогать, навещать. Но вместе жить всё равно не будем.
Молчание. Долгое, тягучее. Катя слышала, как мама дышит в трубку.
— Дай мне подумать, — наконец сказала Нина Сергеевна. Голос был обиженный, но уже без истерики. — Мне нужно время.
— Хорошо. Подумай. Но знай: это не обсуждается. Или так, или никак.
После отбоя Катя стояла посреди огорода, чувствуя, как трясутся коленки. Сделано. Впервые в жизни она поставила границу. Не извинилась, не оправдывалась, не пыталась загладить вину. Просто сказала: нет.
Андрей вышел из дома, увидел её лицо.
— Ну? — спросил он осторожно.
— Сказала. Всё сказала. — Катя улыбнулась сквозь наворачивающиеся слёзы. — Предложила дачу на лето, помощь с деньгами, выходные вместе. И добавила, что это не обсуждается.
Андрей обнял её, крепко, так что она спряталась лицом у него на груди.
— Гордость моя, — прошептал он в её волосы. — Знаешь, как это трудно — впервые в жизни.
— Коленки трясутся. Внутри всё дрожит. Но... легко. Понимаешь? Как будто сняла рюкзак, который тащила двадцать лет.
— Мама! — Маша кричала с другого конца огорода, размахивая охапкой одуванчиков. — Я много насобирала!
— Беги, — Андрей поцеловал её в висок. — Иди к дочке. Твоей дочке, которой ты показываешь, как можно жить по-другому.
Катя вытерла глаза и пошла к Маше. Села рядом на траву, и они начали плести венок — неумело, криво, одуванчики путались и ломались. Маша смеялась, когда у неё не получалось, Катя показывала ещё раз.
Впервые за много лет Катя была просто здесь. Не думала о маминой обиде, не прокручивала в голове варианты примирения. Просто сидела с дочкой на тёплой земле и плела кривой венок.
Через неделю мама позвонила снова.
— Я посмотрела объявления, — сказала она без приветствия. — Есть одна дача в Сосновке. Две комнаты, печка, рядом озеро. Но дорого.
— Мам, мы говорили — мы поможем.
— Я не привыкла на шее у детей сидеть.
— Ты не на шее. Ты принимаешь помощь от семьи. Это нормально.
Молчание.
— Хорошо, — наконец выдавила Нина Сергеевна. — Попробуем. На лето. Но если мне там плохо будет...
— Тогда вернёшься в квартиру. Договорились?
— Договорились.
Мама приехала с дачи загорелая, с корзиной грибов и новостями о соседке-пенсионерке, с которой они подружились.
— Представляешь, она тоже вдова, — рассказывала Нина Сергеевна за чаем на веранде, пока Маша рисовала рядом. — Мы теперь каждый вечер в шашки режемся. А на той неделе в клуб пенсионеров съездили, в районном центре. Танцы были. Я, конечно, не танцевала, но посмотреть приятно.
Катя слушала и не верила своим ушам. Мама говорила спокойно, даже с оживлением. Без жалоб. Без упрёков.
— Ну что, — Нина Сергеевна допила чай, — мне пора. Света, соседка, обещала пирог испечь.
— Мам, может, останешься ещё? — Катя удивилась собственным словам. Раньше она боялась таких предложений — вдруг мама зацепится, останется навсегда?
— Нет, дела у меня. — Мама встала, поправила сумку. — Но в субботу приеду, договорились? Машеньку на озеро свожу.
Когда машина матери скрылась за поворотом, Андрей вышел на крыльцо.
— Она... счастливая?
— Кажется, да, — Катя покачала головой. — Ей просто нужна была своя жизнь. Не моя, не наша. Своя.
— Как и тебе.
Вечером Катя стояла у окна спальни, смотрела на звёзды над огородом. Андрей спал, Маша сопела в детской. Дом дышал тишиной и покоем.
Она вспомнила себя месяц назад — измученную, виноватую, готовую согласиться на что угодно, лишь бы мама не обижалась. Вспомнила тот момент у озера, когда Андрей спросил: хочешь ли ты, чтобы мама жила с вами? И её честный ответ: нет.
Это «нет» изменило всё. Не разрушило, как она боялась. Наоборот — выстроило. У каждого теперь был свой берег. Мама — на своём, с новыми подругами и шашками. Они с Андреем и Машей — на своём, с тихими вечерами и венками из одуванчиков.
И между этими берегами — мост. Крепкий, надёжный.
Катя закрыла глаза, и впервые за много лет перед сном не чувствовала вины. Только благодарность. Себе — за смелость. Андрею — за поддержку. Маме — за то, что смогла принять.
За окном шелестели яблони. Август закончился, но лето ещё держалось в воздухе — тёплое, спокойное, незабываемое.
Конец.