Сначала едва заметно, будто от зноя над асфальтом. Потом дрожь усилилась, стала видимой, пространство словно пошло трещинами, как старое, потрескавшееся стекло. За этой дрожащей, искрящейся границей мир казался иным. Краски были не просто ярче, они были глубже, насыщеннее, словно наложенные друг на друга слои чистого пигмента. Тени под деревьями лежали густые, бархатные, почти осязаемые. А звёзды, звёзды светили по-другому. Их свет был призрачным, мерцающим, как свет далёких фонарей в тумане, и в то же время нестерпимо ярким и близким, будто они висели не в бездне космоса, а на ветвях невидимых исполинских деревьев. — Граница! — чётко, без паники, предупредила Василиса, обернувшись к ним. Её лицо в этом искажённом свете казалось одновременно родным и бесконечно древним. — Не бойтесь. Это просто… дверь.