Си-со-син, си-со-син, си-со-син!
После очередного моего «со-син» я почувствовала, что в меня влетела плюшевая обезьяна!
— Вера, заткнись!
— Сама заткнись!
— Ты меня сбиваешь, понимаешь!? — моя младшая сестра заткнула уши руками и стала тихонько бубнить под нос. — Лангуеге, кноу через перевернутую эмку, матх…
— Сонь, — я кинула игрушку в ответ в сторону стола. — Сонь?! Соня, ты что уже перешла к словам на диктант!?
Она повернула голову в мою сторону:
— Грёбаный английский! Ненавижу! Пиши «матх», а говори мээзс! Обплюваться можно! Я вон вся в слюнях!
На этих словах в комнату зашла мама с подносом.
На нёс стояли две чашки с ароматным горячим какао, какое умела варить только наша мама, а рядом лежал свежий вкусный домашний зефир, какой умела готовить только наша мама:
— Ой, девочки, какие вы молодцы! Сидите учите! Мои пчёлки, перекусите давайте, чтоб вечером все хорошо сдать, а то папа будет ругаться.
Мы с Соней молчала кивнули и взяли по чашке с какао.
— …давайте-давайте, а то папа будет ругаться, — повторила опять мама и вышла из комнаты.
Мы с Соней молча переглянулись. Ни она, ни я не помнили, чтобы папа повышал на нас голос хотя бы раз.
Он был всегда спокойный, я ни разу не видела его плачущим от радости или горя. Он просто всегда был такой… такой stable… а точно, хорошее слово в списке сегодня, stable —стабильный. Мой папа всегда стабильный. Наш папа.
Мама всегда хвалится подругам, говоря, что папа — это скала, надёжность, безопасность.
Папа никогда не ругал нас с сестрой. Не помню, чтоб он ругал и Дениса. У папа были другие методы воспитания — молчание. Холодное молчание.
Он мог спокойно посмотреть на «четверку» в дневнике и просто произнести:
— Не делаешь? Ну, ладно! Ну ладно!
Но после этого его «ну ладно» становилось хуже, чем от маминого воспитания.
Мы заканчивали с Соней свой, как сказали бы англичане, cocoa-break без особой радости. И меня, а Соню ждали ещё по два листа со словами для сдачи лексики, 3 формы глаголы, ещё и диктант.
— Девочки, ещё хотите вкусняшек? — в дверь снова просунулась улыбающаяся голова мамы.
— Нет, — хором ответили мы, усаживаясь каждая за свое место!
— Ну, и хорошо, мои сладкие, — нам послали воздушный поцелуй.
Как только за мамой закрылась дверь я зашептала:
— Сооонь, Соооонь! Соня!
— Отстань, Вер, у меня долг ещё с той недели, а ты мешаешь!
— Ответь быстро, и отстану! — меня разрывало от какого-то щемящего чувства, состоящего из смеси страха, любопытства, стыда и любви.
— Давай, только быстро, — сдалась Соня, мы были с ней погодками, но ходили в один класс, вернее, разница у нас была всего в 11 месяцев. — Спрашивай давай уже.
— Тебя мама била?
— Что, Вер?
— Я говорю: «тебя мама била?»…ну вчера или на днях? Она просто такая добрая сегодня!
— Нет, уже месяц не порола. Не говори «била», мама не бьет, это «пороть», — сухо буркнула Соня и, кажется, приклеилась глазами к листку со словами. — Спрашиваешь всякую фигню, будто сама не знаешь!
Я уперлась глазами на глагол saw и начала мысленно говорить с ним:
— И какого черта ты, со, похож на «видел», а сам «пилить»?! Бесишь! Толко с толку сбиваешь меня! Будь ты проклят!
Я оторвала голову от глаголов и посмотрела в сторону стола. Соня выводила в тетрадке слова для будущего диктанта.
Мама тоже не била меня с месяц. Я не знаю, было ли это связано с тем, что теперь за наше воспитание серьезно взялся папа или с тем, что мы подросли, а «детей надо воспитывать, пока они поперек лавки лежат», как говорит мама.
Сначала я вообще думала, что мама перестала нас бить, потому что скоро у нас родится сестра, но на той неделе Соня напомнила мне, как мама скрутила меня в коридоре и начала что есть мочи бить ремнем из-за неубранной в мойку посуды, хотя она уже была беременной. Значит, будущий малыш тут не причем.
Интересно, а со скольки мама начнет бить его, то есть её? Может, как и нас с Соней лет с 3-4? А если я просто раньше не помню, а она уже порола нас? А Дениса? Если мне 14, а ему —19, и его тоже перестали бить, то есть пороть лет 5-6 назад, то я должна была бы это помнить?
— Соонь, Сооонь, а Дениса мама…? — я начала опять шептать.
— Быстро 3 формы глагола «садиться об одежде»! — услышала я ответ.
— Шринк, шранк, ….
— Двойка тебе, Верка, не шранк, а шрэнк! Шрэ-э-э-нк. Допустимый порог ошибок превышен! — засмеялась Соня!
— Ты чего такая веселая, а? Не боишься, что не сдашь?
— Да достало всё! — выдохнула Соня. — Ты что хотела узнать о Денисе?
Она задрала подбородок, изображая, какой он крутой и важный.
— Да хотела узнать, его мама тоже…порола или только нас?
— Вер, да какая разница, — Соня подсела ко мне на кровать и прижалась сильно-сильно.
— Просто интересно. Папа вечно тычет, что Денис все английские минимумы сдавала сразу, что выше нормы учил, хотя также, как мы ходил в лингвистическую школу
— …что ценил знания, — перебила меня Соня. — и именно поэтому ездил на важную зарубежную стажировку в Европу, а не потому что ее папа с мамой оплатили, как и всю его учебу.
Соня начала громко смеяться и кинула в меня подушку.
— Перестань! Тебе что неинтересно?!
— Вер, честно?
Я кивнула, крепко сжав листы с глаголами.
— Мне интересно, Вер, больше знаешь что!? Вот в «Домохозяйках» Линнет вот такая вся никакая. И у нее 4 ребенка, как у нашей мамы скоро будет, и вот я думаю, она несчастная из-за детей или нет?
— Не знаю, мне больше нравится Габи, она сама прикольная
— Ну мне тоже. Она такая красивая, — Соня закатила глаза. — а если бы папа переводился в какого-то в сериале, то он был бы Бри!
И тут меня прям разорвало от смеха, я упала на кровать к Соне, и мы стали заливаться в истерике, не заметив, что папа уже вернулся с работы.
— Девочки, вы чего такие веселые!? — к нам заглянула мама. — Всё выучили?! Ну молодцы же.
Мы с Соней переглянулись, предчувствуя, что снова «завалим» английский, а, значит, к следующей субботе надо будет учить норму трех недель.
— Мам, а зефирки ещё остались?
— Конечно, Верочка, идите на кухню поешьте, а потом ещё раз пробежитесь глазами по словам, хотя перед смертью, как говорится, не надышишься!
Папа улыбнулся нам и пододвинул блюдо с зефирками, будто знал, что мы зашли подкрепиться.
– Девчонки, никому нельзя доверять. Поверьте мне, — папа налил каждой из нас чаю. — Любань, я сам поухаживаю за своими дамами, сядь уже.
Мама села рядом с нами.
— Вот вроде, объясняю всё на пальцах, — продолжил папа. — Объясняю доходчиво, показываю, как и что, а стоит отлучиться, всё забывают. Взрослые мужики, а хуже детей, вот и приходится всё постоянно контролировать, чтоб толк был…и деньги.
Мы ели. Папа привстал, чтобы подлить в заварник ещё кипятка, и мой взгляд упал на его ремень, тот самый, которым ни меня, ни Соню уже месяц не била, то есть не порола мама.
— А вы как? — обратился к нам папа.
— Нормально, — хором ответили мы с сестрой.
— Ну и хорошо. Английский сдадите, и весь вечер свободны. Чего плохо-то?!
Мы с Соней улыбнулись папе и пошли в комнату.
Он заглянул к нам минут через 20:
— О, да у вас всё тут в листах. Готовились! Молодцы. Секундочку.
Папа открыл толстую тетрадь, которую называл «семейным журналом» и стал бегать глазами по своим записям, будто за неделю забыл комментарии, которые записал туда после прошлого зачёта.
В комнату заглянула мама, вскинула вверх кулак и радостно воскликнула:
— Но пасаран!
Папа уверенно улыбнулся и также уверенно произнес в ответ:
— Любовь, закрой дверь! У нас начинается сдача!
После этой фразы в моей голове уже недели три возникала картина: мама стоит в коридоре по ту сторону двери от нашей комнате с поднятым вверх кулаком в одной руке и с ремнём — в другой и ждёт, когда папа скажет своим «стабильным» голосом:
— Минимум не сдан. Любовь с ремнем заходите! Покажите им, что такое Present Perfect. Да так, чтобы до синяков отпечатались за заду знания!
Меня, как старшую, папа начал спрашивать первой.
— Вер, давай увереннее! I am listening to you.
Я начала быстро тараторить:
— Се-со-син — видеть, если на письме, то так: эс как доллар две «и», которые как русские «е», потом дабль ю…
Папа перебил меня:
— Так, просто 3 формы, диктант потом общий будет письменный.
Я кивнула, а папа продолжил:
— Поймите, девчонки, я люблю вас и хочу сделать всё, чтобы у вас всё-всё было, и мне важна не оценка, а ваши знания, поэтому я не придираюсь, и позволяю вам всегда четыре раза ошибиться. Порог ошибок! Ну, хорошо, Вера, продолжай: sell-…
— …солд-солд,— затараторила я.
В тот вечер мы ошиблись с сестрой пять раз, не четыре, зачет по английскому был завален.
На неделю, как и положено, папа лишил нас телевизора, потому что лентяем нечего отдыхать, мы учили к субботней сдаче уже не 2, а 3 альбомных листа, усыпанных гребаными английскими закорючками.
Через неделю мы всё сдали, нам разрешили посмотреть любимые «Отчаянные домохозяйки». Мы были счастливы, и лишь в конце при появлении на черном экране титров «co-producer» в голове опять и снова возникла мысль:
«Грёбаный английский язык!»