Катерина всегда считала, что настоящая женщина должна уметь собирать вокруг себя семью. Не просто накрыть стол, а создать пространство, где дышится легко, где слова льются, как вино, а смех звучит приглушенно и сыто. За пятьдесят семь лет жизни она в совершенстве освоила эту науку. Ее дом пах вкусной едой, в серванте стоял хрусталь, полученный в приданое еще от бабки, а рецепты в кухонной тетради передавали не только состав блюд, но и настроение, с которым их нужно готовить.
День рождения мужа, Николая, было именно таким событием, где ее умение проявить себя, как отменная хозяйка должно было проявиться в полную силу. Мужу исполнялось шестьдесят лет. Круглая дата. Пригласили не многих: его старенькую, уже плохо видящую мать, Марфу Семеновну, сестру Николая – Галину с ее молчаливым, вечно всем недовольным мужем Борисом, сына Дениса с невесткой Леной. Компания близкая, кровная. И Катерина затеяла не просто ужин, а пир на весь мир.
За три дня до праздника она отправилась на фермерский рынок у вокзала, где знала всех продавцов в лицо. У Андрея-мясника взяла молодую телятину для бефстроганова и огромную индейку для фарширования, Николай обожал ее с черносливом и грецкими орехами. У продавщицы рыбы Марины выбрала осетра, которого заказала накануне, и пару килограммов крупных тигровых креветок. На овощных рядах набрала авокадо для салата, рукколу, спаржу. В кондитерской «Французская штучка», куда обычно заглядывала только по большим праздникам, заказала торт «Прага» в два яруса – Николай в молодости бывал в Чехии и всегда с нежностью вспоминал тамошние десерты. Дома же, помимо торта, были собственные произведения: шарлотка с грушами и имбирем, тарталетки с заварным кремом, три вида домашнего печенья.
Готовила она с любовью. Осетра запекала с лимоном и розмарином на медленном огне, чтобы мясо отходило от хребта само. Бефстроганов тушила в сметане с коньяком. Индейку фаршировала, зашивала и обмазывала медом, следя, чтобы кожица зарумянилась равномерно. К вечеру пятницы, накануне торжества, квартира была похожа на филиал гастрономического рая. Холодильник, дополнительная морозильная камера на балконе и даже прохладная кладовка – все было забито до отказа.
Сам день рождения начался тихо. Николай с утра поехал в баню с зятем и племянником, как и положено русскому мужчине в солидный юбилей. Катерина, оставшись одна, накрыла на стол в гостиной. Вынула семейную реликвию – скатерть из дамасского полотна с вышитыми по краям инициалами ее прабабушки. Расставила фарфоровый сервиз «Мадонна» – нежно-голубой, с позолотой. Разложила столовое серебро, доставшееся от тетушки. В центр поставила низкую вазу с белыми розами и эвкалиптом. Каждая деталь говорила: здесь любят, здесь ждут, здесь ценят.
Первыми, как всегда, подъехала старушка Марфа Семеновна. Мать Николая, худая, как тростинка, с ясными, несмотря на возраст и катаракту, голубыми глазами, обняла невестку легкими руками.
– Катюша, родная, опять замучила себя, – прошамкала она, угадывая знакомые запахи. – Чем это пахнет? Осетрина? Ах, Коля будет счастлив.
– Все для него, мамуля, – улыбнулась Катерина, усаживая свекровь в глубокое кресло у имитации камина. – Отдыхайте, сейчас чайку подам с миндальным печеньем, что вы любите.
Потом примчался Денис с Леной. Денис, похожий на отца в молодости сунул в руки Катерине огромный букет гербер. Лена, тихая, интеллигентная девушка-архитектор, сразу потянулась помогать на кухне. Катерина от такой помощи никогда не отказывалась – сноха умела красиво нарезать, разложить, украсить, не путаясь под ногами.
И вот, когда уже зажгли свечи в канделябрах, разлили по бокалам аперитив, в прихожей раздался взрывной, пронзительный голос:
– Прие-е-хали! Боже, эта пробка на выезде с района – просто убийство! Я Боре говорила: выезжай через лесопарк! Нет, он, как всегда, уперся рогом! Здравствуйте все!
На пороге стояла Галина, сестра Николая. Разница в возрасте у них была большая, и не только в возрасте. Николай – сдержанный, основательный, чуть медлительный, Галя была его полной противоположностью: вихрь, торнадо, пожар. Она работала менеджером по продажам в крупной фирме, и эта профессия наложила на нее неизгладимый отпечаток. Она говорила громко, быстро, перебивая всех, смеялась заразительно, но как-то слишком демонстративно, и смотрела на мир оценивающим, цепким взглядом, будто все вокруг было потенциальным клиентом или товаром.
За ней, словно тень, плелся Борис. Высокий, сутулый, с вечно кислым выражением лица. Он молча кивнул, снял пальто и сразу потянулся к телевизорному пульту – футбол, матч какой-то важный, вот-вот начнется.
– Галочка, проходи, раздевайся, – Катерина поцеловала золовку в щеку, ощущая густой запах парфюма «Шанель №5», который Галина лила на себя, не скупясь.
– Катюш, какая красота! – Галина, уже в гостиной, замерла у стола, сверкая глазами. – Это же не стол, это произведение искусства! Я твоей Ленке завидую по-черному, у нее такая свекровь! А я? Я максимум пельмени слеплю да салат «Оливье» нарубаю. Время, понимаешь, деньги! Всю неделю на корпоративах, на переговорах, а тут еще Данилка вечно чего-то требует, уроки, секции…
Данилка – ее сын, подросток четырнадцати лет, избалованный до невозможности.
– Да брось, Галь, – отмахнулась Катерина, разливая вино. – У тебя просто другие таланты.
Все расселись, произнесли тосты. Николай, слегка смущенный, благодарил всех, глаза его блестели. Марфа Семеновна вытирала слезинку в уголке глаза. Закуски пошли на ура. Осетрину хвалили, креветок расхватали мгновенно, бефстроганов исчезал с блюда с угрожающей скоростью. Галя ела с аппетитом, громко восхищаясь каждым блюдом, но при этом ее глаза постоянно бегали по столу, будто оценивая не вкус, а стоимость.
Примерно через сорок минут, когда пришло время нести горячее, Галина вдруг отложила вилку.
– Ой, знаешь, Катя, мне аж неловко, но… можно мне водички? Не вина, а просто воды. Жарко что-то.
– Конечно, в кухне кувшин фильтрованный стоит, – кивнула Катерина.
– Сама, сама, не вставай! – Галина легко поднялась и вышла из гостиной.
Катерина продолжила обслуживать стол, следя за бокалами. Разговор потек о политике. Борис бурчал что-то про бездарное правительство, о работе, Денис делился успехами. Но где-то краем сознания Катерина отметила, что Галя задерживается. Сначала подумала, что в туалете. Потом услышала негромкий, но знакомый звук – скрип дверцы холодильника. Странно. А еще через минуту – приглушенный звон посуды.
– Леночка, передай, пожалуйста, бабушке соус, – попросила Катерина и, извинившись, встала из-за стола.
Она прошла в коридор и замерла на пороге кухни. Картина, открывшаяся ей, на секунду показалась галлюцинацией. Галина стояла спиной к двери у кухонного стола. Рядом лежала большая сумка-холодильник, с которой она приехала. И Галина быстро, сноровисто, как опытный грузчик на складе, перекладывала в нее еду. В один пластиковый контейнер укладывала крупные куски осетрины, которых в гостиную еще даже не подавали. Во второй – половину нетронутого торта «Прага», который Катерина берегла для кульминации вечера. В третий ссыпала почти все тигровые креветки из салатницы. На столе стояли уже наполненные емкости с сырной тарелкой (дорогой рокфор, камамбер, пармезан), с ломтиками ростбифа, приготовленного для бутербродов под конец праздника.
Катя задохнулась от возмущения.
– Галя… – голос прозвучал напряженно. – Что ты делаешь?
Галина вздрогнула, обернулась. На ее лице мелькнуло мимолетное замешательство, но оно тут же сменилось широкой, уверенной улыбкой.
– Ой, Катюш! Испугала! Да я вот… – она махнула рукой в сторону сумки. – Думала, тут столько добра пропадет. Ты же знаешь, как после праздников – стоит, черствеет, потом в мусорку. А у меня Данилка дома один, бедолага, пиццу заказанную жует. Я ему и говорю: «Сынок, не грусти, я тебе с праздника дяди Коли гостинцев привезу». Он так обрадуется!
Катерина молчала. Она смотрела на наполняющуюся сумку, и внутри у нее все закипало. Это была не просто наглость,это было что-то большее. Это было обесценивание всего: ее трехдневного труда, ее мыслей, ее желания сделать красиво, ее заботы о гостях. Грабеж средь бела дня, под прикрытием родственных уз.
– Галя, – наконец выдавила она. – Но мы же еще не все подали. Торт я к чаю берегла, сыры… для тех, кто захочет к коньячку. И осетрина – я же планировала, чтобы все попробовали.
– Да что ты, Катя! – Галина фыркнула, запихивая в сумку последний контейнер с закусками. – Посмотри на стол! Там горы! Индейка целая, салаты! Вы все равно не съедите, это же физически невозможно. А мой ребенок будет счастлив. Ты ведь не хочешь, чтобы племянник голодал?
В этой фразе прозвучал первый, едва уловимый, но отчетливый укор. «Ты что, жадная? Ты что, родного племянника обделить хочешь?» Катерина почувствовала, как плотина терпения и хороших манер дала первую трещину.
– Речь не о том, будет ли кто-то голодать, – сказала она, и голос ее окреп. – Речь о том, что ты берешь еду, не спросив. Еду, которую я готовила для этого стола. Для твоего брата.
– Ой, да брось ты! – Галина застегнула сумку с характерным щелчком. – Мы же семья, у нас все общее! Или у вас с Колей уже раздельный бюджет? – она бросила колкий взгляд в сторону гостиной, где сидел Николай.
Трещина превратилась в пролом. Катю накрыла холодная ярость.
– Общее – это когда предлагают, – тихо, но очень отчетливо произнесла Катерина. – А не когда воруют за спиной.
Наступила тишина. Слово «воруют» повисло в воздухе кухни, тяжелое и неприличное. Галина покраснела, но не от стыда, а от гнева. Ее брови поползли вверх.
– Что?! Воруют?! Катерина, ты в своем уме? Я ворую у родной семьи?! Да ты знаешь, что говоришь? Я для ребенка стараюсь, для твоего племянника! А ты… ты просто мелочная скряга! Раздула из мухи слона! Кусок какой-то рыбы тебе дороже семейных отношений?
– Дороже, – вдруг совершенно спокойно ответила Катерина. Ее отпустило. Ярость ушла. – Дороже твоего наглого, циничного потребительства. Дороже воровства, которое ты устраиваешь, прикрываясь Данилкой. Ты даже не спросила. Ты просто пришла и стала грабить.
– Ах, вот как! – Галина всплеснула руками, сумка тяжело болталась у ее ног. – Значит, я воровка! А ты кто? Самоотверженная мученица кухни? Все для близких? Да тебе просто похвастаться охота перед всеми! Посмотрите, какая я хорошая хозяйка!
Двери на кухню не было, и их диалог, сначала приглушенный, теперь на повышенных тонах долетал в гостиную. Разговор там затих. Послышались шаги.
– Девочки, что случилось? – в кухню заглянул Николай. Его лицо было озадаченным. За ним виднелись лица Дениса, Лены, Бориса. Даже Марфа Семеновна, поднявшись с кресла, стояла в дверях, опираясь на палочку.
– Спроси у своей жены! – выпалила Галина, указывая пальцем на Катерину. – Она меня воровкой обозвала! За то, что я для своего голодного ребенка немного еды собрала! Мир сошел с ума!
– Катя? – Николай повернулся к жене.
Катерина стояла прямо, не опуская головы. Она чувствовала, как дрожат руки, но голос был тверд.
– Твоя сестра, Коля, пока мы сидели за столом, упаковала в свою сумку половину праздничного угощения. Пол-осетра, который еще не подавали, половину торта, креветки, сыры, ростбиф. Взяла без спроса, пока я, дура, думала, что она водички пошла попить.
Николай медленно перевел взгляд на сумку у ног сестры, потом на ее разгневанное лицо.
– Галя, это правда?
– А что такого?! – завопила она, уже не пытаясь сохранять лицо. – Я же не у чужих! У брата! У вас тут изобилие, а мой ребенок дома сухомятку жует! Вы что, поделиться не можете? Вы жадины! Сытые, самодовольные жадины! Мама, ты посмотри на них! – она обратилась к Марфе Семеновне.
Старушка покачала головой, ее глаза смотрели с печалью.
– Галенька, голубушка… Так нельзя, не по-людски. Хозяйку надо спросить.
– Что?! И ты против меня?! – Галина казалось, вот-вот взорвется. – Все против меня! Как всегда! Я – плохая, я – не такая! Я одна тяну свою семью, пока вы тут пируете! Боря, скажи что-нибудь!
Борис, стоявший сзади, пожал плечами, глядя в пол.
– Я что говорил? Не надо было брать. Осрамилась ты, Галя.
– Ах, ты тоже! – Галина схватила свою сумку. – Знаете что? Заберите свою еду и подавитесь ею! Никогда больше ноги моей здесь не будет! Данилка и без ваших подачек вырастет! Поехали, Борис!
Она, громко топая, прошла в прихожую, стала одеваться. Борис, вздохнув, потопал за ней. В квартире стояла гробовая тишина, нарушаемая только резкими движениями Галины.
– Галя, остановись, – сказал Николай.
– Молчи, братец любимый! Жену слушаешься, а сестру воровкой выставил! Ты еще пожалеешь! Запомни этот день!
Хлопнула входная дверь. Эхо от этого хлопка долго гудело по квартире. Все стояли на своих местах, как после взрыва. Катерина первой пришла в себя. Она вздохнула, обвела взглядом родные, испуганные лица.
– Простите, что испортила праздник, – тихо сказала она. – Пойдемте, допьем чай. Торт, правда, теперь разрезанный наполовину, но… свечи все равно задуем.
Вечер, конечно, был безнадежно испорчен. Торт подали, свечи задули, но радости не было. Была давящая неловкость. Марфа Семеновна тихонько плакала, Николай был мрачнее тучи. Денис с Леной уехали раньше, смущенно простившись.
Когда остались вдвоем, Коля долго молчал, уставившись в темное окно. Потом сказал:
– Зачем ты ее так? Можно же было… мягче.
– Мягче? – Катерина устало убрала со лба прядь волос. – Коля, она уже двадцать лет ведет себя, как свинья! Она берет наши вещи и не отдает. Она «одалживает» деньги у мамы и «забывает» вернуть. Она приходит в гости и первым делом осматривает полки и холодильник. Мягче? Ты ей всегда все позволял. Потому что сестра, потому что у нее сложно. А где граница? На каком этапе можно сказать «стоп»? Когда она начнет мебель выносить, под предлогом, что у нас лишний диван?
– Но она же родная кровь, – слабо возразил Николай.
– Родная кровь не дает права быть ворюгой, – холодно парировала Катерина. – Я сегодня не про еду говорила. Я про уважение. Его нет И никогда не будет, если не показать, где проходит черта.
Николай промолчал. Он не был готов к такой жесткости. Он привык к миру, где конфликты замалчиваются, где «ну, она же такая», где лучше проглотить обиду, чем поднять шум. А КатЯ… КатЯ, казалось, сбросила с себя многолетний груз.
На следующий день позвонила Галя. Голос был официальным.
– Катя, я звоню, чтобы прояснить ситуацию. Твое поведение вчера было неприемлемым и оскорбительным. Ты публично унизила меня перед всей семьей. Я требую извинений.
Катерина села на табурет у кухонного стола, сжала телефон.
– Извинений не будет, Галь. Ты совершила поступок, за который должна извиняться ты. Ты украла. Не в юридическом, а в человеческом смысле. Ты украла у меня радость от приготовленного, у гостей праздник, у своего брата хорошее настроение в день рождения. И ты сделала это нагло, не задумываясь. Я не стану извиняться за то, что назвала вещи своими именами.
– Значит, так? – в голосе Галины зазвенела сталь. – Значит, войны хочешь? Хорошо. Больше ты меня не увидишь и маму мою не увидишь. И на семейных сборах я сделаю все, чтобы тебя там не было.
– Угрожаешь? – Катерина удивилась собственному спокойствию. – Делай, что считаешь нужным. Но запомни: дверь, которую ты захлопнула вчера, захлопнулась с обеих сторон. И пока ты не поймешь, в чем была неправа, открывать ее я не собираюсь.
Она положила трубку. Руки дрожали, но на душе было странно светло, как после долгой, изматывающей болезни.
Прошло несколько недель. Николай первое время ходил надутый, пытался «навести мосты», звонил сестре, та трубку не брала. Потом мать, Марфа Семеновна, которой Галя, конечно, все пересказала, переврав, позвонила Катерине. Говорила сдержанно, но с упреком:
– Зачем доводить до скандала, Катюша? Галя же тебе звонила, зачем ты снова на нее набросилась?
– Мама, – сказала Катерина, – если бы она позвонила с извинениями, я бы их приняла. Но она хотела извинений от меня, понимаете, от меня!!! А я искренне не понимаю, за что должна извиняться. За то, что воровство назвала воровством?
Марфа Семеновна вздохнула в трубку и больше не звонила.
Изоляция была полной. Денис с Леной, когда приезжали, деликатно обходили тему, но чувствовалось, что они на стороне матери. Борис, встретив Николая, пробормотал: «Дура она у меня, и всегда такой была. Но ты, Коль, прости уж…». Николай не ответил.
Катерина неожиданно обнаружила, что дом, лишенный необходимости быть готовым к вторжению «родной крови», стал тихим, спокойным местом. Она больше не готовила с оглядкой на то, сколько придется отдать Гале. Она готовила для себя и мужа, для друзей, которых, оказалось, немало.
Через полгода, под Новый год, раздался еще один от Гали. Но голос был другим – сдавленным.
– Катя… это я. Можно поговорить?
– Говори.
– Я… – на другом конце слышалось тяжелое дыхание. – Я была у психолога. Несколько сеансов. По другим вопросам. Но… вылезло это. Про тот день. Она… специалист сказала, что мое поведение… было деструктивным. Что я нарушаю границы. Что я пользуюсь тем, что меня считают «своей», «немного чокнутой», и позволяю себе то, что другим не позволено. Я не сразу… Я спорила. А потом… Поняла.
Катерина молчала, давая ей выговориться.
– Я не оправдываюсь. Просто… объясняю. У меня в голове была каша. Работа, стресс, неуверенность. И эта жадность… не к еде. К вниманию. К тому, чтобы тоже быть «хозяйкой положения», хоть как-то, хоть через набитые сумки. Это мерзко. Я это осознала. И… мне стыдно. Очень.
– Что ты хочешь, Галя? – спросила Катерина, все еще не смягчаясь.
– Я хочу… хочу пригласить вас с Колей к себе. И приготовить ужин сама, без полуфабрикатов. Я научусь… и больше никогда не возьму ничего без спроса.
В голосе Галины звучала неумелая искренность, и Катерина почувствовала, как лед внутри начал таять.
– Я поговорю с Колей, – сказала она. – Потом дам ответ.
Она положила трубку и долго смотрела в окно на падающий снег. Война закончилась. Не победой одной из сторон, а перемирием.
Катя рассказала все мужу. Он выслушал, кивнул.
– Решай сама, я поддержу любое твое решение.
Катерина решила дать шанс и они поехали к Галине. Ужин был простым, но приготовленным действительно руками хозяйки. Данилка, подросток, совсем не походил на того ненасытного монстра, которым его выставляла мать. Разговор шел натянуто, но без прежней фальши. Границы были обозначены и все их чувствовали.
Уходя, Галина сунула Катерине в руки небольшой сверток.
– Это… просто… на память.
Дома Катерина развернула его. Там была красивая деревянная разделочная доска, ручной работы, с выжженной надписью: «Границы – это не стены. Это дверь, которую открывают с двух сторон».
Катерина поставила доску на кухонную полку, как напоминание. Напоминание о том, что иногда мир в доме начинается с одного необходимого слова. Слова «стоп». И что сказать его – не значит разрушить семью.