Квартира номер сорок восемь в старой сталинке на окраине города всегда узнавалась по звуку. Еще не доходя до массивной дубовой двери с облупившейся краской, можно было услышать приглушенное многоголосое мяуканье, деликатное потявкивание и мерный стрекот когтей по паркету. Но для Виктора и его жены Марины этот звук был сродни тиканью таймера на бомбе, которая никак не желала взрываться.
Они стояли в прихожей, стараясь не касаться плечами пожелтевших обоев. Марина демонстративно прижала к носу надушенный батистовый платок.
— Господи, Витя, этот запах... — прошептала она, морщась. — Смесь дешевого минтая, лекарств и... псины. Как можно так жить? Она же превратила антикварную квартиру в помойку.
Виктор, племянник Клавдии Семеновны, лишь раздраженно поправил галстук. Он пришел сюда не за ностальгией. Он смотрел на высокие потолки, на лепнину, скрытую под слоями пыли, и мысленно сносил стены. В его голове уже зрел план перепланировки: здесь будет студия, здесь — гардеробная. Стоимость этой «помойки» в центре быстрорастущего района исчислялась суммами с шестью нулями.
Из глубины коридора появилась Клавдия Семеновна. В свои семьдесят два она напоминала хрупкий сухой цветок, завернутый в бесформенный серый кардиган, которому было никак не меньше двадцати лет. На её плече, словно меховой воротник, восседал одноглазый рыжий кот.
— Витенька, Мариночка, приехали... — голос её был тихим, с легкой хрипотцой. — А я как раз Барсика перевязывала. Его под колесо затянуло на прошлой неделе, еле выходила. Чай будете? У меня и сушки есть.
— Нет, тетя Клава, мы на минуту, — отрезал Виктор, не проходя дальше коврика. — Мы привезли вам витамины. Те самые, дорогие.
Он протянул ей пакет, в котором на самом деле лежали самые обычные добавки из супермаркета, купленные по пути просто для очистки совести. Его глаза блуждали по комнате. В углу, на роскошном когда-то кресле, спал старый пес с перебитой лапой. На подоконнике теснились плошки с кормом.
— Ты бы, тетя, подумала о себе, — вкрадчиво начала Марина, обходя лужицу воды у миски. — Сама бледная, прозрачная. Вся пенсия на этих... калек уходит. Вон, пальто у тебя еще с Олимпиады-80, наверное. Мы ведь предлагали: давай мы их в приют пристроим? Хороший, платный. А тебя в пансионат, в санаторий... Там чистые простыни, питание, врачи.
Клавдия Семеновна лишь слабо улыбнулась, поглаживая рыжего кота. Кот заурчал, вибрируя всем телом.
— В приют? — переспросила она. — Мариночка, они же не вещи. Соня — сердечница, ей таблетки трижды в день давать надо, с руки. А Пират, — она кивнула на пса, — он никого к себе не подпустит, кроме меня. Его люди так обидели, что он только сейчас хвостиком махать начал. Какое мне пальто, когда у Сони приступ был в среду?
Виктор закатил глаза. Эта шарманка повторялась годами. Каждый раз, приходя «проверить здоровье», они натыкались на новый «объект благотворительности». То голубь с перебитым крылом в коробке из-под обуви, то облезлый котенок, найденный в мусорном баке. Клавдия Семеновна экономила на всем: ходила за продуктами на вечерний рынок, где овощи отдавали за бесценок, годами не покупала себе новой обуви, лечила зубы в самой дешевой социальной клинике. И всё ради того, чтобы оплачивать счета из ветеринарной клиники «Айболит».
— Ладно, — Виктор тяжело вздохнул, делая вид, что смотрит на часы. — Нам пора. Дела в фирме, сам понимаешь. Ты, главное, береги себя... И, Клавдия Семеновна, документы-то на квартиру в порядке? Мы же говорили, надо их в сейф положить, а то мало ли... мошенники вокруг.
— В порядке, Витенька, в порядке, — кивнула старушка, провожая их до двери. — Всё на месте. Не волнуйтесь. Всему свое время.
Когда дверь за родственниками закрылась, Клавдия Семеновна опустилась на табуретку в прихожей. К ней тут же приковылял Пират, положив тяжелую голову ей на колени.
— Слышал, Пират? — прошептала она, запуская пальцы в жесткую шерсть за ушами пса. — Санаторий мне прочат. А вы куда? Вы же со мной до конца. Не бойся, маленький. Я всё предусмотрела.
Она посмотрела на свои руки — узловатые, с синими венами, пахнущие спиртом и дешевым паштетом для кошек. В этих руках была сосредоточена вся её жизнь. Те, кто стоял за дверью, видели в ней лишь препятствие к квадратным метрам, «сумасшедшую кошатницу», потерявшую связь с реальностью. Они не понимали, что реальность Клавдии Семеновны была куда чище и честнее их собственной. Она видела боль там, где они видели мусор. Она давала жизнь там, где они ждали смерти.
Через две недели Клавдии Семеновны не стало. Она ушла тихо, во сне, прижав к себе рыжего Барсика.
Виктор и Марина узнали об этом от соседей. На их лицах, когда они входили в квартиру, была написана плохо скрываемая торжественность, приправленная дежурной скорбью. Наконец-то. Запах теперь казался им почти терпимым — ведь скоро здесь будет пахнуть дорогим паркетом и свежим ремонтом. Они еще не знали, что в папке у нотариуса, господина Штерна, лежит документ, который перевернет их представление о «богатстве» тети Клавы.
Похороны прошли быстро и, по мнению Виктора, «достойно». Он не скупился на самый скромный из приличных гробов, но отказался от поминок в ресторане, ограничившись коротким чаепитием прямо в квартире покойной. Марина всё это время ходила с плотно сжатыми губами, стараясь не соприкасаться подолом дорогого черного пальто с облезлыми углами мебели.
Животные вели себя странно. Пират не лаял — он лежал у порога комнаты Клавдии Семеновны, положив морду на лапы, и его глаза, подернутые старческой мутью, казались совершенно человеческими от горя. Кошки сгрудились на кухонном подоконнике, образовав пестрый живой ковер. Они не попрошайничали, не метались, а лишь провожали пришедших долгими, тяжелыми взглядами.
— Завтра же вызову службу по отлову, — шепнул Виктор жене, когда последний гость покинул квартиру. — Или усыпим всех разом. Это же рассадник заразы. Посмотри на этот паркет — он пропитан мочой насквозь. Придется снимать до самого бетона.
— Подожди, Витя, — Марина окинула взглядом гостиную. — Сначала нотариус. Нужно официально вступить в права, чтобы соседи не подняли хай. А то эта активистка из сорок второй уже спрашивала, куда мы денем «хвостиков». Если выставим их на мороз до оформления бумаг, она на нас опеку натравит или полицию.
Встреча с нотариусом была назначена на утро следующего дня. Господин Штерн, пожилой мужчина в очках с толстыми линзами, принял их в своем кабинете, который пах старой бумагой и сургучом. Он долго протирал стекла очков, прежде чем водрузить их на нос и взглянуть на Виктора и Марину. В его взгляде не было сочувствия — скорее, холодное любопытство исследователя, наблюдающего за насекомыми.
— Клавдия Семеновна была моей клиенткой последние десять лет, — начал Штерн, медленно вскрывая тяжелый конверт. — Очень... методичная дама. Она обновляла свое завещание трижды. Последняя редакция была составлена всего два месяца назад.
Виктор подался вперед, вцепившись в подлокотники кресла.
— Надеюсь, там всё стандартно? Она была одинока, я её единственный близкий родственник. Мы заботились о ней, — он выделил слово «заботились» особенным нажимом, — привозили лекарства, навещали.
Штерн едва заметно усмехнулся краем рта.
— Забота — понятие субъективное, господин Волков. Но перейдем к делу. Клавдия Семеновна оставила подробные инструкции относительно своего имущества. Оно, как оказалось, состоит не только из квартиры.
Марина встрепенулась:
— Не только? У неё были счета? Золото? Мы всегда подозревали, что она откладывала «на черный день».
— У неё действительно были накопления, — подтвердил нотариус, зачитывая документ. — Доли в нескольких фондах, доставшиеся ей еще от покойного мужа-архитектора, о которых она предпочитала не распространяться. Сумма на счетах составляет...
Когда Штерн назвал цифру, в кабинете повисла звенящая тишина. Сумма была втрое больше, чем стоимость самой квартиры. Это были деньги, на которые можно было купить виллу у моря или открыть собственный бизнес. Виктор почувствовал, как к горлу подступает жар. «Старая лиса, — пронеслось у него в голове, — ела пустую кашу, ходила в обносках, а сама сидела на мешках с золотом!»
— Но, — Штерн поднял палец, охлаждая пыл наследников, — есть условия. И они весьма специфические. Цитирую: «Моему племяннику Виктору и его супруге Марине я завещаю... старый комод в прихожей и содержимое кухонного буфета».
Виктор вскочил на ноги:
— Что?! Это шутка? Комод? Да он трухлявый!
— Сядьте, — сухо оборвал его нотариус. — Я не закончил. Основная часть имущества — квартира, антикварная мебель, библиотека и все денежные средства на счетах — отходят в распоряжение специально созданного «Фонда имени Клавдии Семеновны и её друзей». Цель фонда — пожизненное содержание животных, находящихся в квартире на момент её смерти, а также организация приюта открытого типа для брошенных стариков и их питомцев.
Лицо Марины стало пунцовым.
— Она... она отдала всё котам? Вы хотите сказать, что кошки будут жить в сталинской квартире на полном обеспечении, а мы получим кухонный буфет?
— Именно так, — кивнул Штерн. — Более того, управляющим фондом назначен не кто-то из вас, а главный врач ветеринарной клиники «Айболит» и юридическая фирма, которая будет проводить ежемесячный аудит. Согласно завещанию, если хотя бы одно животное будет выселено из квартиры или усыплено без медицинских показаний, всё имущество немедленно переходит государству для нужд зоопарка.
Виктор чувствовал, как земля уходит из-под ног. Весь его мир, построенный на ожидании наследства, рухнул, раздавленный лапой одноглазого Барсика.
— Она была сумасшедшей! — закричал он, ударив кулаком по столу. — Мы оспорим это! Любая экспертиза докажет, что она не отдавала себе отчета! Жить в такой вони, собирать мусор, а потом лишить родную кровь наследства ради блохастых тварей? Это маразм!
Штерн спокойно достал из папки еще один лист.
— Предвидя вашу реакцию, Клавдия Семеновна прошла полное психиатрическое освидетельствование за три дня до подписания завещания. Вот заключение трех независимых экспертов: «Вменяема, когнитивные функции в норме, признаки деменции отсутствуют». Более того, она оставила для вас видеообращение. Желаете посмотреть?
Марина, чьи руки дрожали от ярости, лишь коротко кивнула. Штерн развернул к ним монитор ноутбука.
На экране появилась Клавдия Семеновна. Она сидела в том самом «трухлявом» кресле, на её коленях спала кошка Соня. Старушка выглядела на удивление бодрой и... счастливой. В её глазах не было той кротости, которую она демонстрировала племяннику. Там светилась стальная мудрость.
— Здравствуй, Витенька, — произнесла она с экрана. — Если ты это смотришь, значит, ты уже знаешь про «кошек». Ты сейчас злишься. Ты думаешь, что я сошла с ума. Но правда в том, что все эти годы я наблюдала за вами. Вы приходили ко мне, как к покойнику, который зажился на этом свете. Вы морщили носы от запаха корма, но этот корм был куплен на деньги, которые я могла бы потратить на врачей, чтобы прожить еще пару лет. Я выбирала их жизнь вместо своего комфорта. А вы... вы выбирали мою смерть ради своего комфорта.
Она сделала паузу, погладив кошку.
— Я даю вам шанс, — продолжила Клавдия Семеновна. — В том самом комоде, который я вам оставила, лежит не только пыль. Там лежит урок. Если вы сможете понять, почему я так поступила, если вы хотя бы раз покормите Пирата не потому, что так велит нотариус, а потому, что он голоден и одинок... возможно, вы найдете там то, что ценнее золота. Но я в это мало верю. Прощайте.
Экран погас. В кабинете воцарилась тяжелая, липкая тишина.
— Мы найдем лучших адвокатов, — прошипела Марина, вставая. — Мы камня на камне не оставим от этого фонда.
— Удачи, — равнодушно отозвался Штерн. — Но помните: по условиям, до конца судебных разбирательств квартира опечатана, а доступ туда имеют только волонтеры фонда для ухода за животными. Вы же можете забрать свой комод. Его доставят вам завтра.
Виктор вышел на улицу, чувствуя, как холодный осенний ветер пробирает до костей. Он посмотрел на окна квартиры на третьем этаже. Там, на подоконнике, сидел Пират. Пес смотрел прямо на него, и Виктору на секунду показалось, что в этом взгляде нет ни злобы, ни торжества — только бесконечная, глубокая жалость к человеку, который имел всё, но остался ни с чем.
Следующая неделя превратилась для Виктора и Марины в кошмар, замешанный на ярости и бессилии. Адвокаты, к которым они обращались, один за другим качали головами. Клавдия Семеновна подготовилась к своей смерти с точностью гроссмейстера. Видеозапись, справки из диспансеров, четко прописанные условия фонда — подкопаться было практически невозможно.
— Это издевательство! — кричала Марина, расхаживая по их собственной гостиной. — Мы — посмешище! Весь город скоро будет знать, что нас обставили драные коты! Витя, сделай хоть что-нибудь!
Виктор сидел, обхватив голову руками. В углу их современной, стерильно чистой квартиры стоял тот самый «наследный» комод. Его привезли вчера, и грузчики долго ворчали, затаскивая тяжелую дубовую махину. Комод выглядел здесь инородным телом: темный, со следами жучка, пахнущий воском и тем самым специфическим ароматом квартиры Клавдии Семеновны, который они так ненавидели.
— Тетя сказала, что в нем лежит урок, — глухо произнес Виктор. — И что-то ценнее золота.
Марина фыркнула, нервно поправляя идеальный маникюр.
— Она бредила. Скорее всего, там очередная пачка писем от её таких же сумасшедших подружек или старые фотографии. Она просто хотела поиздеваться над нами напоследок. Заставить нас копаться в её хламе.
Однако любопытство, смешанное с отчаянием, взяло верх. Виктор подошел к комоду. Он открыл первый ящик — тот заскрипел, сопротивляясь. Внутри лежали ровные стопки старых газет, перевязанные бечевкой. «Советский спорт», «Правда»... Виктор вытряхнул их на пол. Ничего.
Второй ящик был набит клубками шерсти и пожелтевшими схемами для вязания. Третий — пустыми коробочками от лекарств.
— Видишь? Мусор! — Марина подошла ближе, брезгливо подцепив носком туфли пустой блистер от сердечных капель. — Она заставила нас перевезти этот гроб, чтобы мы еще раз окунулись в её нищету.
Виктор не отвечал. Он вытащил последний, самый глубокий ящик. Тот заклинило. Племянник дернул сильнее, раздался хруст, и ящик выскочил, рассыпав на пол содержимое: старые квитанции об оплате коммунальных услуг за сорок лет и пачку пожелтевших конвертов.
Среди бумаг Виктор заметил небольшую тетрадь в дерматиновом переплете. Это был дневник. Он открыл его на случайной странице.
«14 марта. Сегодня принесли щенка с перебитым позвоночником. Назвала Пиратом. Ветеринар сказал — усыплять. Я заплакала, а он лизнул мне руку. Свою последнюю брошь, мамину, сдала в ломбард. Хватило на операцию и корсет. Витя приходил сегодня. Просил денег на новый компьютер. Я сказала, что нет. Он обиделся. Как объяснить ребенку, что жизнь дороже пластиковой коробки?»
Виктор замер. Он помнил тот день. Ему было пятнадцать, и он действительно страшно злился на тетку, считая её жадной старухой. Он и не знал про брошь. Он вообще ничего не знал.
— Смотри, тут двойное дно! — вскрикнула Марина.
Она, ведомая инстинктом стяжательства, заметила, что задняя стенка комода прилегает неплотно. Виктор отбросил тетрадь и нажал на выступ. Со щелчком панель отошла. За ней скрывалось узкое пространство, в котором лежала шкатулка, обтянутая потрескавшейся кожей.
Сердце Виктора забилось чаще. Неужели? Неужели она всё-таки спрятала там фамильные бриллианты? Марина затаила дыхание.
Виктор открыл крышку. Внутри не было блеска камней. Там лежали... ключи. Десятки ключей с бирками. И еще один конверт, на котором размашистым почерком Клавдии Семеновны было написано: «Моим судьям».
Внутри конверта не было денег. Там была карта города с красными точками и список адресов.
— Что это за шифровка? — разочарованно протянула Марина. — Ключи от подвалов?
Виктор начал читать сопроводительное письмо:
«Витенька, если ты открыл этот тайник, значит, алчность всё же пересилила твою брезгливость. В этой шкатулке — ключи от тринадцати квартир в нашем городе. Нет, они не мои. Это квартиры людей, которым я помогала тайно. Одинокие старики, инвалиды, те, кого черные риелторы пытались выкинуть на улицу. Я выкупала их долги, нанимала адвокатов, оплачивала сиделок из тех самых денег, которые ты уже мысленно потратил на свои машины. Эти люди знают меня как "Клавдию-ангела". А тебя они не знают вовсе».
Виктор почувствовал, как по спине пробежал холодок.
«В каждой из этих квартир живут те, кому нужна помощь. Не только животным, Витя. Людям. Я оставляю тебе выбор. Ты можешь попытаться отсудить мою квартиру, потратив последние нервы и деньги. А можешь взять эти ключи и стать моим преемником. Фонд будет выплачивать тебе зарплату управляющего, если ты согласишься раз в неделю объезжать этих людей и проверять, всё ли у них в порядке. Это больше, чем твоя прибыль в фирме. Но есть условие: ты должен делать это сам. Без помощников. Без Марины. В старом пальто и с пакетом простых сушек в руках».
Марина выхватила письмо:
— Зарплата управляющего? Она издевается! Она предлагает тебе стать социальным работником? Витя, это шанс! Если ты внедришься в фонд, мы сможем потихоньку переводить активы...
— Замолчи, — тихо сказал Виктор.
Он смотрел на тетрадь-дневник, валявшуюся на полу. Перед его глазами встал образ тетки: худая, в старой кофте, она кормила пса, пока он, Виктор, требовал у неё денег. Он вдруг ясно осознал, что все эти годы она была не «сумасшедшей кошатницей». Она была единственным по-настоящему живым и могущественным человеком в их семье. Она управляла судьбами, спасала жизни и строила свою империю добра, пока он строил планы, как бы поудачнее пристроить её наследство.
— Ты не понимаешь, — Виктор поднял шкатулку. — Она не дает нам деньги. Она дает нам способ не стать окончательными мразями.
— Ты сошел с ума, — Марина отступила на шаг. — Ты серьезно собираешься ехать по этим адресам? К вонючим старикам? Ради какой-то «зарплаты»? Мы найдем способ вскрыть счета фонда без этого цирка!
Виктор посмотрел на жену. Впервые за десять лет брака он увидел её не как «красивую и успешную спутницу», а как хищное, холодное существо, в глазах которого отражались только цифры. И в этот момент он почувствовал тошноту — не от запаха корма, а от самого себя.
— Завтра я поеду по первому адресу, — сказал он твердо. — А ты... ты можешь собирать вещи, Марина. Если тебе нужны только те деньги, которых нет в этом комоде, то нам больше не о чем говорить.
Марина рассмеялась — истерично и зло:
— Посмотрим, на сколько тебя хватит, святоша! Завтра же приползешь обратно, когда в первом же подъезде тебя обложит матом какой-нибудь алкоголик!
Она ушла, громко хлопнув дверью. Виктор остался один в тишине, нарушаемой только тиканьем часов. Он взял ключи. Один из них был с биркой: «Кв. 48. Пират и Барсик». Ключ от квартиры тети Клавы.
Он понял, что не может ждать до завтра. Ему нужно было вернуться туда. Не как хозяину, а как тому, кто должен искупить вину.
Когда он открыл дверь сталинки, его встретила тишина. Но как только он сделал шаг в коридор, из темноты вынырнул Пират. Пес замер, глядя на гостя. Виктор медленно опустился на корточки, не заботясь о том, что его дорогие брюки касаются пыльного пола.
— Ну, привет, Пират, — тихо сказал он, протягивая руку. — Я... я принес сушки.
Пес долго принюхивался. Его хвост один раз робко качнулся из стороны в сторону. А затем тяжелая, теплая голова легла на ладонь Виктора. В этот момент племянник Клавдии Семеновны впервые за много лет заплакал. Он понял, что тетя Клава оставила ему самое дорогое — шанс снова стать человеком. Но он еще не знал, какое главное испытание ждет его впереди.
Прошел год. Октябрьский вечер выдался сырым и ветреным, но в квартире номер сорок восемь было тепло. Пахло не минтаем и лекарствами, а свежезаваренным чаем с чабрецом и чистотой. Паркет, конечно, пришлось заменить, но Виктор настоял на том, чтобы новый был в точности таким же — дубовым, «елочкой», чтобы сохранить дух старой сталинки.
Виктор сидел в том самом кресле, где когда-то записывала свое послание Клавдия Семеновна. На его коленях дремала Соня, чье сердце, вопреки прогнозам врачей, продолжало мерно биться. Пират, заметно помолодевший и вычесанный, растянулся у его ног, изредка вздрагивая во сне.
Жизнь Виктора изменилась до неузнаваемости. Его старая фирма по перепродаже недвижимости осталась в прошлом — он вышел из дела, поняв, что больше не может смотреть на дома как на «объекты извлечения прибыли». Теперь его рабочим инструментом была та самая кожаная шкатулка с ключами.
Работа управляющим фонда оказалась тяжелее любого бизнеса. В первый месяц он трижды хотел всё бросить. Марина была права: его встречали не с распростертыми объятиями. Старики, привыкшие к тихой заботе «Клавдии-ангела», смотрели на холеного мужчину в дорогом костюме с подозрением и страхом. Ему приходилось доказывать делом: чинить протекающие краны, выслушивать бесконечные истории о молодости, возить кошек в клинику и, самое сложное, — учиться сострадать.
Марина ушла через две недели после того памятного разговора. Она подала на развод, пытаясь отсудить половину «будущего наследства», но юристы Штерна быстро остудили её пыл, предъявив брачный договор и жесткие условия фонда. Сейчас она жила в другом городе с каким-то застройщиком, и Виктор ловил себя на мысли, что почти не помнит черт её лица.
Раздался звонок в дверь. На пороге стоял господин Штерн. Нотариус выглядел довольным.
— Добрый вечер, Виктор. Не помешаю? Я пришел, чтобы закрыть последнюю страницу нашего дела.
— Проходите, Эдуард Борисович. Чай? — Виктор встал, аккуратно переложив Соню на подушку.
— От чая не откажусь. Вижу, вы освоились. Соседи говорят, вы организовали во дворе бесплатную стерилизацию для подвальных котов?
— Тетя Клава бы одобрила, — улыбнулся Виктор, наливая заварку. — Знаете, я только сейчас начал понимать, почему она это делала. Когда ты видишь, как одинокий человек оживает просто потому, что ты принес ему нужные таблетки и просто посидел рядом полчаса... Это дает такое чувство власти над миром, какого не дадут никакие миллионы. Власть делать кого-то счастливым.
Штерн поставил чашку на стол и вынул из папки небольшой конверт.
— Клавдия Семеновна просила передать это вам ровно через год, если вы не бросите фонд. Она называла это «финальным аккордом».
Виктор взял конверт. Руки его слегка дрожали. Внутри был не документ, а старая, потертая сберегательная книжка на его имя и короткая записка:
«Витенька. Если ты читаешь это, значит, ты всё-таки поехал по адресам. Значит, ты увидел не только "вонючих стариков", но и людей. Книжка, которую ты держишь в руках — это твой личный счет. Я открыла его, когда тебе исполнилось пять лет. Каждый месяц я откладывала туда небольшую сумму — ту самую, которую могла бы потратить на новое пальто или отпуск. Я хотела, чтобы это были деньги, заработанные моим отказом от излишеств ради твоего будущего».
Виктор открыл книжку. Сумма была внушительной, но не астрономической. Однако даты... Даты пополнения счета шли непрерывно на протяжении двадцати пяти лет. Каждый месяц, без пропусков. Даже в те годы, когда тетя Клава едва сводила концы с концами.
«Эти деньги — твои без всяких условий, — продолжала записка. — Но я надеюсь, что теперь ты знаешь им цену. Настоящее богатство не в том, сколько ты накопил, а в том, скольким ты поделился. Живи долго, Витя. И присматривай за Пиратом — он очень любит, когда ему чешут за правым ухом».
Виктор закрыл глаза, чувствуя, как комок подступает к горлу. Он вспомнил, как морщил нос от запаха корма, как считал дни до её смерти, как ненавидел этот комод. И как же мелко это всё выглядело теперь по сравнению с тихим, ежедневным подвигом женщины, которая любила его вопреки всему.
— Есть еще кое-что, — Штерн внимательно наблюдал за реакцией мужчины. — Квартира. По истечении года, согласно секретному пункту, вы имеете право переоформить её на себя и продать, если пожелаете. Фонд переедет в отдельное здание, которое мы уже присмотрели. Вы свободны, Виктор. Вы можете вернуться к своей прежней жизни. У вас есть деньги, есть опыт, вы чисты перед законом.
Виктор посмотрел на высокие потолки, на корешки старых книг, на Пирата, который подошел и положил голову ему на колено. Он представил, как здесь всё перестроят, как снесут стены, как исчезнет дух Клавдии Семеновны.
— Нет, — сказал он твердо.
— Нет? — переспросил нотариус.
— Я не продам эту квартиру. И я не уйду из фонда. Здесь... здесь мой дом. А здание, которое вы присмотрели — давайте сделаем там ветеринарный центр для тех, кто не может оплатить лечение. У меня на счету как раз хватит на первое оборудование.
Штерн медленно поднялся и протянул Виктору руку.
— Знаете, Виктор... Клавдия Семеновна поспорила со мной на бутылку хорошего коньяка, что вы скажете именно это. Похоже, я проиграл. Она знала вас лучше, чем вы сам.
Когда нотариус ушел, Виктор вышел на балкон. Город сиял огнями. Где-то там, в тринадцати квартирах, сейчас горел свет, и люди знали, что завтра к ним придет «Виктор-ангел». Он больше не был племянником сумасшедшей кошатницы. Он был наследником огромной империи милосердия.
Он вернулся в комнату, подошел к Пирату и, как велела тетя в записке, почесал его за правым ухом. Пес довольно зажмурился.
— Мы еще повоюем, старик, — прошептал Виктор.
На столе в рамке теперь стояло фото: молодая Клавдия Семеновна, смеющаяся, с охапкой полевых цветов. И теперь, глядя на неё, Виктор видел не странную старушку из прошлого, а самую мудрую женщину, которую он когда-либо знал. Доброта действительно стала его главным наследством, и это было единственное богатство, которое не обесценивалось с годами.
