Глава 5. Полёт сквозь бурю
Ангар «Б» гудел, как улей перед роем. «Ил‑14», этот стальной реликт, казалось, напрягся в ожидании битвы. Макс, превратившись в единый механизм с машиной, отдавал короткие команды своим помощникам, проверяя каждый патрубок, каждую заклёпку. В его движениях не было суеты, только холодная, выверенная ярость против надвигающейся стихии.
Елена тем временем превращала свою экспедиционную куртку в импровизированный термоконтейнер. Используя грелки для рук, фольгированные спасательные одеяла и собственный опыт работы с хрупкими ледяными кернами, она создала несколько слоёв изоляции на груди и животе. Туда, в самое тепло своего тела, она уложила небольшие коробки с ампулами вакцины. Каждая ампула была шансом на жизнь для кого-то на «Прогрессе».
— Готово? — голос Макса заставил её вздрогнуть. Он стоял рядом, протягивая шлем и гарнитуру. — Там будет громко. И холодно. Минус двадцать в кабине — это ещё оптимистичный прогноз. Если печка врежет — будет все сорок.
— Я готова, — кивнула она, надевая шлем. Её голос в собственных наушниках прозвучал чужим и неуверенным.
Они вскарабкались в кабину. Тесное пространство было набито приборами, чьи стекла покрылись тонким слоем инея. Воздух пахло металлом, старым маслом и холодом — тем особым, вечным холодом, который въедается в кости. Макс занял левое кресло, она пристегнулась справа, положив руки на колени, чтобы не нарушить термоизоляцию на груди.
Запуск двигателей был оглушительным рёвом, от которого задрожала вся конструкция. Ангарные ворота медленно разъехались, и в лицо им ударила сплошная стена метели. Снег уже не падал — его несло горизонтально, стирая границу между землёй и небом.
— «Восток‑3», «Ил‑14-но-ли», запрашиваю выруливание и взлёт, — голос Макса в эфире был спокоен, как будто он запрашивал чашку кофе.
Ответ Громова был кратким, полным непроизнесённого «с Богом».
Самолёт, кряхтя, выкатился на взлётную полосу, которую уже почти не было видно. Елена зажмурилась, когда они начали разбег. Казалось, они мчались не по льду, а по кипящему молочному морю. На последних метрах разбега «Ил» подбросило порывом, и на мгновение стало страшно, что они рухнут на крыло. Но потом с глухим стуком убралось шасси, и их втянуло в бурю.
Первые пятнадцать минут были адом. Самолёт бросало, как щепку. Стрелки приборов бешено скакали. Макс, стиснув штурвал, вёл машину, почти не глядя вперёд — там была лишь белая мгла. Он ориентировался по приборам, по едва уловимым изменениям в гуле двигателей, по какому-то внутреннему чутью зверя, попавшего в свою стихию.
— Если рухнем, — его голос, искажённый помехами, донёсся до её наушников, — вода здесь минус два. Сознание потеряешь через две минуты. Замёрзнешь — через десять. Шансов на спасение — ноль.
— Тогда не рухни, — выдавила она, чувствуя, как её собственная улыбка получается кривой и нервной.
Он бросил на неё быстрый взгляд, и в уголке его глаза, у самого шрама, дрогнула мышца. Что-то вроде улыбки. — Стараюсь.
Они летели в кромешной тьме. Елена старалась дышать ровно, прижимая к себе драгоценный груз. Она думала о людях на «Прогрессе». О враче, который, как и Мария, боролся со смертью в одиночку. О полярниках, чья главная вина была лишь в том, что их станция оказалась маленькой и неважной на карте какого-то чиновника. Она думала о муже. Он бы понял. Он всегда лез в самые опасные трещины, если там мог быть шанс на открытие. На спасение.
— Поворот на точку «Дельта», — объявил Макс. — Буран усиливается. Приготовься к жёсткой болтанке.
Самолёт задрало вверх, потом резко бросило вниз. У Елены захватило дух. Её вырвало. Кислый вкус заполнил рот. Она извиняюще взглянула на Макса, но он, казалось, ничего не заметил, полностью слившись с машиной.
— Терпи, — только и сказал он. — Осталось немного.
«Немного» растянулось на вечность. Но постепенно, сквозь снежную пелену, начали проступать огоньки. Сначала слабые, мигающие, потом — чёткие точки навигационных огней. «Прогресс».
— «Прогресс», «Ил‑14-но-ли» на окончании. Готовьтесь к приёму груза. У нас медикаменты, — голос Макса был хриплым, но твёрдым.
Ответили сразу, голос на том конце срывался от эмоций: «Видим вас! Боже, как мы вас ждали! Заход против ветра, полоса освещена!»
Посадка была жёсткой. Шасси с грохотом ударилось о лёд, самолёт на мгновение подпрыгнул и покатился по освещённой фарами полосе. Когда они наконец остановились, Елена почувствовала, как дрожь пробивает её тело — не от холода, а от сброшенного напряжения.
Люди уже бежали к самолёту, закутанные в тёмные фигуры. Макс откинул грузовой люк. Елена, дрожащими руками, распечатала свою «живую» термосумку и стала передавать коробки с ампулами. Руки, принимавшие их, тоже дрожали. Никто не говорил лишних слов. Только кивки. Только взгляды, полные немого, безграничного облегчения.
Когда последняя коробка была передана, начальник «Прогресса», мужчина с лицом, исчерченным морщинами и усталостью, обнял Макса, хлопнул его по плечу, потом сделал шаг к Елене и крепко, по-мужски, пожал её руку.
— Вы… вы ангелы. Спасибо.
Макс лишь мотнул головой: «Топливо. И быстрее. Надо возвращаться, пока буран не смёл полосу».
Пока заправлялись, Елена зашла в медицинский модуль, чтобы согреться. Картина была мрачной, но теперь с надеждой. Двое больных лежали под капельницами. Врач, женщина чуть старше Марии, уже готовила шприцы.
— Успели, — просто сказала она, встречая взгляд Елены. И этого было достаточно.
Обратный путь был чуть легче. Буран, обессилев, начал стихать. В разрывах туч иногда даже проглядывали звёзды — холодные, безжалостные, но бесконечно красивые. В кабине царила уставшая тишина, нарушаемая лишь гулом двигателей.
— Ты молодец, — неожиданно сказал Макс, не глядя на неё. — Не каждый бы выдержал.
— Ты тоже, — ответила она.
Когда огни «Востока‑3» снова показались внизу, стало понятно — они это сделали. Совершили невозможное. Нарушили приказы, поборолись со стихией и победили. Но победа была странной. Она не принесла эйфории. Только глубочайшую, костную усталость и какое-то новое, тихое понимание между ними.
В ангаре, заглушив двигатели, они сидели в темноте, слушая, как остывает металл, потрескивает лёд на фюзеляже. Адреналин отступил, оставив после себя пустоту и дрожь в коленях.
Макс повернулся к ней. В тусклом свете аварийных ламп его лицо казалось высеченным из тёмного камня.
— Елена…
Он не закончил. Просто протянул руку и коснулся её щеки, грубо отёр следы высохших слёз и рвоты. Это не было лаской. Это было признанием. Признанием в том, что они видели друг друга на краю, без прикрас, без масок. И что этот взгляд что-то изменил.
Он не поцеловал её. Он просто обнял. Жёстко, почти по-братски, прижав её голову к своему плечу. И она, к своему удивлению, обняла его в ответ, вцепившись пальцами в его холодный свитер. Они стояли так посреди тёмного ангара, два спасённых и два спасителя, нашедших в ледяном аду не страсть, а нечто большее — родство сломленных, но не сломившихся душ. Это был момент абсолютной, беззвучной правды.
Они оба знали: утро принесёт расплату. Но эта ночь, этот полёт сквозь ад, принадлежал им.