Глава 6. Выбор
Тишина после бури была обманчивой. Она не принесла покоя, а нависла над «Востоком‑3» тяжёлым, зловещим покрывалом. Елена проспала несколько часов мёртвым, сном без сновидений, а проснулась от резкого стука в дверь. Не терпящего возражений.
На пороге стоял Громов. Его лицо было похоже на ледяную маску, под которой клокотала ярость.
— Кабинет. Немедленно.
В крошечной, заставленной аппаратурой комнате начальника станции царил запах перегоревшего кофе и страха. На экране спутникового терминала застыла строка: «ПРИОРИТЕТНОЕ РАСПОРЯЖЕНИЕ. КОД 711».
Громов, не глядя на неё, зачитал вслух, отчеканивая каждое слово, как приговор:
— «В связи с поступившей оперативной информацией, предписывается: первого. Гражданина Риверса Максима Игоревича, находящегося на станции «Восток‑3» неофициально, — задержать и изолировать до прибытия спецгруппы. Второго. Доктора Воронцову Елену Сергеевну — отозвать с базы на ближайшем доступном рейсе для дачи объяснений. Расследованию подлежат факты самовольного покидания базы, использование казённого имущества для несанкционированных целей и возможное соучастие в незаконной деятельности».
Он поднял на неё взгляд. В его глазах не было торжества. Была лишь усталая, циничная покорность системе.
— Спецгруппа вылетает с «Мирного» через шесть часов. Вас заберут тем же рейсом. Собирайтесь.
Елена стояла, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Не страх за себя — он пришёл позже. Первой была ярость. Бессильная, белая ярость.
— Вы знаете, что мы сделали! Мы спасли людей! — вырвалось у неё.
— Вы нарушили Устав, доктор, — холодно парировал Громов. — В Антарктиде это приравнивается к преступлению. А Риверс… его давно ждали. Ваш «подвиг» лишь ускорил развязку. Теперь идите.
Она вышла в коридор, и её тут же обступили полярники. Бородач, механик, даже суровая Мария. Они молчали, но их лица говорили всё: сочувствие, стыд за своё бессилие, немой вопрос. Они всё знали. И они не могли ничего изменить.
Елена не пошла в свой модуль. Она пошла в ангар «Б».
Макс был там. Он не собирал вещи, не пытался бежать. Он сидел на ящике с горючим и чистил смазкой деталь от своего «Ила». Спокойно, методично, как будто у него впереди вся вечность.
— Тебя ищут, — сказала она, и голос её звучал чужим.
— Знаю, — он не поднял головы. — Громов уже звонил. Сказал «сдавайся по-хорошему, чтобы кровь не проливать». Трогательная забота.
— Макс… — в её голосе дрогнуло. — Меня отзывают. Для «объяснений».
Теперь он посмотрел на неё. В его глазах не было ни страха, ни удивления. Была лишь глубокая, усталая горечь, как будто он всегда знал, что их дорога ведёт к этому обрыву.
— Я так и думал. Они не простят тебе, что ты летела со мной. Что ты видела, как всё на самом деле работает. Или не работает.
Он встал, отложил тряпку. Подошёл к карте Антарктиды, приколотой к фанерной перегородке.
— Улетишь сейчас же, — тихо, но очень чётко сказала Елена. Она вытащила из внутреннего кармана сложенный листок — свою рабочую карту с проложенным когда-то маршрутом. — Вот. К чилийской станции «Фрей». Они не задают лишних вопросов. У них ты можешь… исчезнуть.
Он взял карту, не глядя на неё.
— А ты?
— А я скажу, что ты меня похитил. Под дулом пистолета. Что я была заложницей. — Елена говорила быстро, выстраивая план на ходу. — Кто поверит полярнице с безупречной репутацией против какого-то контрабандиста? У меня медали, публикации. У тебя — только шрам и пачка теневых дел.
Он смотрел на неё, и в его глазах, наконец, пробилось что-то живое. Нежность? Боль?
— Ты готова ради этого испортить свою безупречную репутацию? Они тебя сожрут.
— Моя репутация уже не имеет значения, — горько усмехнулась она. — Мои отчёты о таянии ледника они всё равно похоронят. Меня уволят «по сокращению» или отправят в архив пылиться. Так пусть хоть это будет не зря. Пусть ты будешь свободен.
Он долго молчал, сжимая в руке карту. Потом резко шагнул к ней и взял её за руку. Его ладонь была шершавой, холодной от металла, но крепкой.
— Слушай меня, — его голос звучал хрипло и властно. — Если я выживу… если мне удастся уйти и затеряться… я найду тебя. Слышишь? Даже если для этого придётся дойти до самого края света. И не как должник. Как… человек, который хочет увидеть тебя при свете солнца. Не в аду.
Она сжала его пальцы в ответ, чувствуя, как слёзы, наконец, подступают к горлу. Не от страха. От этой нелепой, невозможной надежды.
— Обещай, что выживешь.
— Обещаю постараться.
Из динамика на стене рявкнул голос Громова: «РИВЕРС! Воронцова у вас? Кончайте с прощаниями! У вас двадцать минут!»
Это был сигнал. Последние секунды их общего мира.
Макс резко наклонился и поцеловал её. Не как в кино. Жёстко, стремительно, почти болезненно, передавая в этом поцелуе всю ярость, всю боль и всю немыслимую нежность, на которую был способен. Это был поцелуй на разрыв. На прощание. И на обещание.
Потом он оттолкнул её, развернулся и бросился к своему «Илу». — Садись! Надо создать видимость погони!
Она выбежала из ангара, крича в сторону главного модуля: «Он улетает! Остановите его!»
Завертелся стартер, с ревом взревели двигатели. «Ил», не дожидаясь полного открытия ворот, рванул вперёд, снося хлипкую часть конструкции, и взмыл в бледное полярное небо. С базы побежали люди, поднялась суматоха. Елена стояла, прижав кулаки ко рту, и смотрела, как чёрная точка растворяется в дымке, унося с собой часть её души.
Через три часа прилетел вертолёт со спецгруппой. Суровые люди в униформе без опознавательных знаков. Они допрашивали её четыре часа. Она повторяла, как заведённая, свою легенду: «Он заставил меня, угрожал, у меня не было выбора». Её голос звучал плоским и убедительным. Внутри же всё было выжжено дотла.
Её отправили на том же вертолёте. Когда «Восток‑3» скрылся из виду, став лишь крошечной царапиной на бескрайнем льду, Елена закрыла глаза. Одной рукой она сжимала в кармане медный оберег от Бородача. Другой — будто всё ещё чувствовала шершавую ладонь Макса и его поцелуй, жгучий, как метка. Он ушёл в белое никуда. Она возвращалась в мир, который больше не чувствовал своим.
Они оба сделали свой выбор. И теперь им предстояло жить с его последствиями. Или выживать.