Тяжелый запах лилий в гостиной перемешивался с ароматом дешевого воска и застарелой обиды. Людмила стояла у окна, глядя на серый январский пейзаж, и чувствовала, как внутри всё стягивается в тугой узел. Поминки подходили к концу, но самое страшное было впереди.
Анна Степановна, бабушка её мужа Игоря, ушла тихо, в своей постели. Последние три года только Люда была рядом: меняла простыни, читала вслух Чехова и терпела старческие капризы, пока остальная семья находила тысячи причин, чтобы не приезжать. «У нас ипотека», «У детей кружки», «Я не выношу запаха лекарств», — говорили они.
А теперь они были здесь. Все.
— Люда, принеси еще чаю, — раздался резкий, как щелчок бича, голос Марины, сестры Игоря.
Марина сидела во главе стола, хотя это место по праву принадлежало вдовцу или, в крайнем случае, Игорю. Она расправила плечи, её черное платье из дорогого крепа идеально сидело на фигуре. Глаза Марины, сухие и хищные, не отрывались от правой руки Людмилы.
Люда вздрогнула. На её безымянном пальце сияло кольцо — старинное золото, увенчанное глубоким, как ночное небо, сапфиром в окружении мелких бриллиантов. В ушах покачивались тяжелые серьги в том же стиле.
— Слышишь, что тебе говорят? — подала голос свекровь, Галина Петровна. — Гости хотят чаю. И убери этот блеск, смотреть тошно. В такой день выставлять напоказ богатство… побоялась бы Бога.
Людмила молча собрала пустые чашки. Она помнила ту ночь, неделю назад. Анна Степановна, уже почти прозрачная от болезни, сжала её ладонь своими костлявыми пальцами.
«Возьми, деточка. Надень сейчас же. Это не просто камни, это твоя защита. Ты одна видела во мне человека, а не кошелек. Не отдавай им. Они съедят и не поперхнутся», — прошептала старуха, и в её угасающих глазах на миг вспыхнул прежний стальной блеск.
Когда Люда вернулась из кухни с подносом, атмосфера в комнате изменилась. Разговоры о «светлой памяти» стихли. Игорь, муж Люды, сидел, опустив голову, и старательно изучал рисунок на скатерти. Он всегда пасовал перед матерью и сестрой.
Марина встала, загородив Люде путь к столу.
— Знаешь, Людмила, мы тут посовещались, — начала золовка, приторно улыбаясь. — Смерть бабушки — большое горе для нашей семьи. И мы решили, что семейные реликвии должны храниться у тех, в ком течет её кровь.
Люда замерла с подносом в руках.
— О чем ты, Марина?
— О кольце и серьгах, — отрезала та, и маска вежливости мгновенно спала. — Отдай бабушкины драгоценности. Сейчас же. Они тебе не по статусу! Ты в нашу семью пришла с одним чемоданом из своего общежития. Ты здесь — приблудная, и украшения нашего рода на тебе смотрятся как седло на корове.
По комнате пронесся одобрительный шепот родственников. Тетя Вера кивнула, дядя Коля хмыкнул, отхлебывая водку.
— Бабушка сама надела их на меня, — тихо, но твердо сказала Люда. — Она сказала, что это подарок. Последняя воля.
— Последняя воля? — Галина Петровна поднялась со стула, её лицо пошло красными пятнами. — Ты воспользовалась тем, что мать была в маразме! Опоила её таблетками, втерлась в доверие. Эти сапфиры принадлежали моей прабабке. Они стоят как хорошая квартира в центре. И ты думаешь, мы позволим какой-то сиротке из провинции просто так уйти с нашим достоянием?
— Игорь? — Люда посмотрела на мужа, ища поддержки. — Скажи им. Ты же знаешь, как она меня любила. Ты же сам видел, что я не отходила от неё ни на шаг.
Игорь поднял глаза. В них не было сочувствия — только усталость и трусость.
— Люд, ну правда… зачем тебе такие дорогие вещи? Мама права, это семейная ценность. Давай ты их снимешь, отдашь Марине на хранение, а мы потом… ну, разберемся. Не устраивай сцену на поминках, имей совесть.
Сердце Люды пропустило удар. Человек, за которым она была замужем пять лет, за которого она готова была пойти в огонь, сейчас просто сдавал её, как ненужный балласт.
— Не по статусу, значит? — Люда поставила поднос на край комода. Фарфор звякнул. — А убирать за лежачей больной мне было «по статусу»? Выносить судна, мыть её, слушать крики по ночам — это соответствовало моему происхождению? Где вы были все эти три года, Марина? Ты, кажется, была слишком занята на курортах, чтобы заехать хотя бы на час?
— Закрой рот! — взвизгнула Марина. — Ты была сиделкой, и тебе за это позволяли жить в этой квартире бесплатно! Считай, что ты отработала свой хлеб. А камни — это другое. Это — кровь. И в тебе её нет.
Марина шагнула к Люде и больно схватила её за запястье, пытаясь стащить кольцо.
— Отдай! Оно всё равно тебе не лезет, смотри, как пальцы распухли от мытья полов. Не позорь вещь!
Люда рванула руку на себя. В этот момент она почувствовала странный холод, исходящий от сапфира. Камень словно пульсировал на её пальце.
— Я ничего не отдам, — отчетливо произнесла она, глядя прямо в глаза золовке. — Бабушка предупреждала, что вы придете как стервятники. Она знала вас лучше, чем вы думаете.
— Ах ты… дрянь! — Галина Петровна подскочила к ним. — Игорь, делай что-нибудь! Она грабит нас среди бела дня!
Игорь встал, его лицо перекосилось от злобы и стыда.
— Люда, не доводи до греха. Снимай. Или я сам сниму.
Он сделал шаг к жене, и в этот момент в дверь квартиры громко постучали. Все замерли. Поминки были закрытыми, никого больше не ждали.
На пороге стоял невысокий сухой старик в безупречном сером костюме. В руках он держал кожаный портфель.
— Простите за вторжение в столь печальный час, — произнес он глубоким, хорошо поставленным голосом. — Меня зовут Аркадий Борисович Левин. Я адвокат Анны Степановны. У меня есть пакет документов, который я обязан вскрыть немедленно после погребения. И, судя по шуму, я пришел как раз вовремя.
Марина тут же отпустила руку Люды и пригладила волосы.
— Завещание? Наконец-то! Проходите, присаживайтесь. Мы как раз обсуждали вопрос наследства.
Адвокат окинул комнату проницательным взглядом, задержавшись на раскрасневшемся лице Галины Петровны и дрожащей Людмиле.
— Обсуждали? — он чуть приподнял бровь. — Ну что ж. Тогда прошу всех сесть. То, что я сейчас прочту, изменит представление многих из вас о «статусе» и «справедливости».
Людмила опустилась на стул в самом углу. Её рука всё еще горела там, где её сжала Марина. Сапфир на пальце казался теперь невыносимо тяжелым, словно он был ключом от двери, которую она не была уверена, что хочет открывать.
Адвокат Левин не спеша достал из портфеля очки в тонкой золотой оправе и папку с гербовой печатью. В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как за окном бьется об обледенелый карниз голубь. Марина подалась вперед, едва не ложась грудью на стол. В её глазах горел лихорадочный блеск — она уже мысленно пересчитывала стоимость антикварной мебели и прикидывала, на сколько хватит денег от продажи бабушкиной трехкомнатной квартиры в «сталинке».
— Итак, — начал Аркадий Борисович, тщательно расправляя лист. — Текст завещания был составлен Анной Степановной за полгода до её кончины. Она была в здравом уме и твердой памяти, что подтверждено соответствующим медицинским заключением, приложенным к документу. Надеюсь, ни у кого нет сомнений в дееспособности покойной?
Галина Петровна нетерпеливо махнула рукой.
— Да-да, она была в своем уме, когда это выгодно. Читайте уже суть!
Адвокат откашлялся.
— «Я, Анна Степановна Соболева, находясь в трезвом сознании, распоряжаюсь своим имуществом следующим образом. Моей дочери, Галине Петровне, и внучке Марине, я оставляю свою дачу в поселке Сосновка со всем содержимым».
Марина разочарованно выдохнула:
— Дачу? Этот гнилой сарай, где крыша течет последние десять лет?
— Тише, Марин, — шикнула на неё мать, хотя сама выглядела не менее разочарованной. — Там земля дорогая. Слушаем дальше.
— «Своему внуку Игорю, — продолжил адвокат, — я оставляю свой автомобиль марки «Нива» и гаражный бокс в кооперативе «Заря».
Игорь закрыл лицо руками. Он, рассчитывавший на крупный денежный вклад, о котором в семье ходили легенды, выглядел так, будто его только что публично выпороли.
— И наконец, — Левин сделал паузу, поверх очков глядя на Людмилу, — самое ценное имущество: квартиру на набережной, все личные сбережения на банковских счетах и ювелирный гарнитур «Синий лед», состоящий из кольца и серег с сапфирами, я завещаю Людмиле Соболевой, жене моего внука.
В комнате как будто выкачали воздух. Первой пришла в себя Марина. Она вскочила, опрокинув стул.
— Что?! Этой… этой нищенке? Квартиру? Деньги? Да она её опоила! Это подделка! Я не верю!
— Успокойтесь, — ледяным тоном произнес адвокат. — Завещание заверено нотариально. К нему прилагается видеозапись, на которой Анна Степановна объясняет свое решение. Хотите посмотреть?
Галина Петровна тяжело опустилась на диван, хватаясь за сердце.
— Люда… как ты могла? Мы тебя приняли как родную, а ты… ты за спиной у мужа обхаживала бабку, чтобы всё заграбастать?
Люда сидела ни жива ни мертва. Она ожидала чего угодно — что квартиру разделят поровну, что ей оставят только слова благодарности, — но такая щедрость бабушки Анны была сродни взрыву.
— Я не просила об этом, — прошептала Люда. — Клянусь.
— Ой, не лги! — взвизгнула Марина. — Ты специально притворялась святой! Эти сапфиры — семейная реликвия, они стоят миллионы! Ты не имеешь права их носить!
Адвокат Левин поднял руку, призывая к тишине.
— Это еще не всё. В завещании есть особое условие.
Все замерли. В мелодрамах «особое условие» обычно означало какой-то подвох.
— Людмила получит полное право распоряжаться имуществом и деньгами только через год, — сообщил адвокат. — До этого момента она обязана проживать в этой квартире. Если она решит развестись с Игорем или покинуть это жилье раньше срока, всё имущество переходит в распоряжение городского фонда попечительства. За исключением украшений.
— А украшения? — хором спросили мать и дочь.
— Украшения переданы Людмиле в качестве дара в момент смерти, — отрезал Левин. — Они уже принадлежат ей. Но есть еще одна деталь… Анна Степановна оставила личное письмо для Людмилы. Оно находится в этом конверте.
Он протянул Люде плотный желтоватый конверт. Марина попыталась перехватить его, но адвокат ловко убрал руку.
— Только для адресата, — строго сказал он. — И напоследок. Анна Степановна попросила меня передать вам, Галина Петровна, и вам, Марина, одну фразу: «Цена верности не измеряется каратами, но караты всегда показывают истинную цену человека».
Когда за адвокатом закрылась дверь, в квартире стало невыносимо жарко. Игорь подошел к Люде. В его глазах теперь не было злости, только лихорадочный расчет.
— Людочка, милая… Ты же понимаешь, бабушка просто хотела нас сплотить. Квартира — наша общая, верно? Мы сделаем ремонт, переедем из нашей однушки… А кольцо… Ну, если оно тебе так дорого, носи пока.
Люда посмотрела на него так, словно видела впервые. Человек, который пять минут назад требовал, чтобы она отдала вещи его сестре, теперь заискивающе заглядывал ей в глаза.
— «Пока»? — переспитала она. — Игорь, ты слышал, что сказала твоя сестра? Она назвала меня приблудной. И ты молчал.
— Да брось, Люда! Маринку просто занесло, она на эмоциях, — Игорь попытался обнять её за плечи, но Люда отстранилась.
— Я хочу остаться одна. Пожалуйста, уходите все.
— Ты выгоняешь нас из дома моей матери?! — Галина Петровна вскинулась, забыв о «больном» сердце. — Эта квартира принадлежала нашей семье пятьдесят лет!
— По документам она теперь моя, — голос Люды окреп. В ней проснулась та самая сталь, которую она видела в глазах Анны Степановны. — И если условие — жить здесь год, я буду здесь жить. Но не уверена, что с вами.
Марина подошла к двери, набрасывая на плечи норковую шубу.
— Ты думаешь, ты победила, Золушка? Эти камни приносят несчастье тем, кто взял их не по праву. Мой прадед добывал их, когда в стране была смута. За ними тянется шлейф из слез. Посмотрим, как ты заговоришь через месяц, когда поймешь, что в этом доме стены тебя ненавидят.
Семья мужа ушла, громко хлопнув дверью. Игорь остался в прихожей, не зная, куда приткнуться.
— Я пойду покурю на лестнице, — буркнул он.
Люда заперлась в спальне бабушки. Здесь всё еще пахло лавандой и лекарствами. Она села на край кровати и вскрыла конверт. Внутри был старый ключ и записка, написанная неровным почерком.
«Людочка, девочка моя. Они не дадут тебе покоя. Но ты не бойся. Сапфиры — это не только деньги. В кольце, под главным камнем, есть тайник. Поверни оправу против часовой стрелки. Там ты найдешь то, что поможет тебе выстоять, когда Игорь тебя предаст. А он предаст — он сын своей матери. Ключ в конверте — от ячейки в банке на улице Садовой. Там лежит правда о нашей семье, которую Галина пытается скрыть всю жизнь. Будь сильной. Твоя А.С.»
Руки Люды задрожали. Она посмотрела на кольцо. Тайник? Она осторожно взяла сапфир двумя пальцами и попыталась повернуть массивную оправу. Сначала ничего не получалось, но вдруг раздался едва слышный щелчок. Верхняя часть кольца сдвинулась, открывая крошечное углубление.
Внутри лежал свернутый в микроскопический рулон клочок папиросной бумаги. Люда развернула его. Там было всего несколько цифр и фамилия, от которой у неё похолодели ноги. Это была фамилия крупного чиновника в их городе, человека, с которым Галина Петровна когда-то работала в городской администрации.
В этот момент в дверь спальни настойчиво постучали.
— Люда, открой! — голос Игоря звучал странно. — Тут… тут полиция пришла. Говорят, поступило заявление о краже ценностей.
Люда быстро захлопнула тайник и надела кольцо. Сердце колотилось в горле. Семья не собиралась ждать год. Они решили уничтожить её прямо сейчас.
Голос Игоря за дверью дрожал от плохо скрываемого возбуждения. Людмила быстро спрятала записку в карман домашнего платья и бросила взгляд на ключ — старый, с резной бородкой. Она сунула его под подушку, надеясь, что до обыска дело не дойдет.
В прихожей стояли двое. Один — молодой лейтенант с усталыми глазами, другой — грузный мужчина в гражданском, который представился следователем Савельевым. За их спинами, как стервятники, маячили Галина Петровна и Марина. У Марины был вызывающе подкрашен рот, а в глазах светилось торжество.
— Вот она! — выкрикнула золовка, указывая пальцем на Люду. — Посмотрите на её руки! Она даже не постыдилась надеть украшения на поминки. Товарищ следователь, мой брат свидетель — эта женщина силой или хитростью заставила умирающую старуху отдать ей антиквариат.
Следователь Савельев вздохнул и посмотрел на Людмилу.
— Людмила Сергеевна? На вас поступило заявление. Гражданка Соболева Галина Петровна утверждает, что вы незаконно завладели ювелирными изделиями, представляющими особую историческую ценность, воспользовавшись беспомощным состоянием владелицы.
— Это ложь, — спокойно ответила Люда, хотя внутри у неё всё вибрировало от гнева. — Эти вещи мне подарила Анна Степановна. Более того, они упомянуты в завещании, которое полчаса назад зачитал адвокат Левин.
— Адвокат подкуплен! — взвизгнула Галина Петровна. — Мы будем оспаривать завещание! А пока идет разбирательство, ценности должны быть изъяты и переданы на ответственное хранение.
Следователь посмотрел на Игоря:
— Гражданин Соболев, вы подтверждаете, что ваша жена оказывала давление на вашу бабушку?
Игорь отвел взгляд. Он мял в руках край своей куртки. Люда затаила дыхание, глядя на мужа. Один его честный ответ мог прекратить этот кошмар.
— Я… ну… бабушка была очень слаба в последние дни, — пробормотал Игорь. — Она часто заговаривалась. Люда постоянно была с ней наедине. Я не могу утверждать, что давления не было.
Это был удар в спину, ожидаемый, но от того не менее болезненный. Люда горько усмехнулась. Слова из письма бабушки — «Он предаст — он сын своей матери» — оказались пророческими быстрее, чем она думала.
— Людмила Сергеевна, я предлагаю вам добровольно выдать украшения до выяснения всех обстоятельств, — сказал следователь. — Это избавит нас от необходимости проводить обыск и задерживать вас.
Люда посмотрела на сапфиры. В свете тусклой прихожей они казались черными. Она понимала: если она отдаст их сейчас, она их больше не увидит. Они «потеряются» в камере хранения или будут подменены дешевой имитацией еще до утра.
— Я не отдам их, — твердо сказала она. — У меня есть видеозапись завещания и сам документ. Вы не имеете права изымать мою собственность без постановления суда.
— Ах ты, дрянь! — Марина бросилась к Люде, пытаясь вцепиться ей в волосы, но лейтенант ловко перехватил её за локоть.
— Гражданка, успокойтесь! — прикрикнул следователь. Он повернулся к Люде. — Хорошо. Сегодня мы уйдем. Но учтите, завтра будет выдано предписание. И тогда разговор будет другим.
Когда дверь за полицией и родственниками закрылась, в квартире повисла тяжелая, душная тишина. Игорь остался. Он подошел к жене, пытаясь коснуться её руки.
— Люда, зачем ты упорствуешь? Мать не успокоится. Отдай им эти чертовы камни, и заживем спокойно. Мы же теперь богаты, у нас квартира! Зачем нам эти проблемы с полицией?
— «Нам»? — Люда посмотрела на него с нескрываемым презрением. — Ты только что фактически обвинил меня в преступлении. Ты предал память своей бабушки, которая тебя любила. Уходи, Игорь.
— Ты что, выгоняешь меня? — он искренне удивился. — Это и мой дом тоже!
— По завещанию — нет. В течение года здесь живу я. И если ты не хочешь, чтобы я прямо сейчас вызвала наряд и заявила о домашнем насилии — а синяки на моем запястье от твоей сестры еще свежие — убирайся к маме.
Игорь долго смотрел на неё, не узнавая в этой решительной женщине ту тихую Людочку, которая всегда подавала ему ужин и молчала в ответ на его упреки. Он злобно сплюнул, подхватил сумку и вышел, проворчав: «Ты еще приползешь просить прощения».
Оставшись одна, Люда не дала себе времени на слезы. Она знала — у неё есть только одна ночь.
Она достала ключ из-под подушки и записку с фамилией: «Серов». Это имя было ей знакомо. Аркадий Серов — бывший заместитель мэра, человек, чье имя десять лет назад фигурировало в громком скандале о махинациях с городской землей. Галина Петровна тогда работала в его аппарате секретарем-референтом. Дело замяли, Серов ушел в «почетную отставку», а Галина вдруг купила себе новую квартиру и машину.
Светало. Люда не спала ни минуты. Как только открылся банк на Садовой, она была первой у входа.
Внутренности банковского хранилища встретили её холодом и запахом озона. Сотрудница банка проверила документы и ключ.
— Все верно, Людмила Сергеевна. Анна Степановна оплатила эту ячейку на пять лет вперед. Прошу за мной.
Когда железный ящик оказался на столе, у Люды задрожали руки. Внутри лежал увесистый кожаный блокнот и папка с пожелтевшими документами. Она открыла первую страницу.
Это был дневник Анны Степановны, который она вела в те годы, когда еще была полна сил и работала в городском архиве.
«14 сентября 2012 года. Сегодня Галя пришла ко мне в слезах. Она сказала, что Серов заставляет её подписывать поддельные акты передачи земель под застройку. Но я видела её глаза — это были не слезы страха, а слезы жадности. Она получила свой процент. Она думает, я не знаю, но я нашла копии актов в её сумке, когда она оставила её у меня. Я сохранила их. Не для того, чтобы посадить дочь, а чтобы защитить семью, если этот зверь Серов решит избавиться от свидетелей».
Люда листала страницы. Там были подлинники документов с печатями, которые считались уничтоженными. Но самое страшное было в конце. К папке была приколота фотография: молодая Галина Петровна в компании Серова на каком-то загородном приеме. И на шее у Галины сияло то самое сапфировое ожерелье, которое входило в комплект к кольцу и серьгам.
Но под фото была приписка рукой бабушки: «Колье Галя отдала Серову в качестве залога за свое молчание, когда его начали прижимать. Она украла его у меня, сказав, что потеряла. Она продала нашу историю ради своего благополучия. Люда, если ты читаешь это, значит, они пытаются отобрать у тебя последнее. Используй это с умом. Серов всё еще влиятелен, но он смертельно боится правды».
Люда закрыла папку. Теперь она понимала, почему Галина так яростно требовала кольцо и серьги. Ей нужно было воссоединить комплект, чтобы, возможно, выкупить колье обратно или окончательно замести следы своего прошлого.
Выйдя из банка, Люда почувствовала, что за ней следят. Черный внедорожник с тонированными стеклами медленно ехал вдоль тротуара, повторяя её шаг.
Она ускорила ход, сердце бешено колотилось. На углу она нырнула в торговый центр, надеясь затеряться в толпе. Телефон в сумке завибрировал. Незнакомый номер.
— Алло? — голос Люды сорвался.
— Людмила Сергеевна, здравствуйте, — раздался в трубке густой, обволакивающий голос. — Меня зовут Аркадий Серов. Я старый друг семьи Соболевых. Мне кажется, у вас есть то, что принадлежит мне. А у меня есть то, что может облегчить вашу жизнь. Или очень сильно её осложнить.
— О чем вы? — Люда старалась дышать ровно.
— Давайте не будем играть в прятки. Галина Петровна — женщина импульсивная, она привлекла полицию, это была ошибка. Я предлагаю сделку. Вы отдаете мне папку, которую только что забрали из банка, а я сделаю так, что все претензии к вам исчезнут. И квартира останется вам. Без всяких условий о «проживании года». Вы свободны, Люда. Вы молоды, зачем вам война с такими, как я?
— А сапфиры? — спросила Люда, нащупывая кольцо в кармане.
— Сапфиры… — Серов усмехнулся. — Оставьте их себе на память о вашей наивности. Они — всего лишь камни. Мне нужна бумага. Жду вас через час в кафе «Глория». Одна. Иначе ваш муж может внезапно попасть в очень неприятную аварию. Он ведь всё еще ваш муж, верно?
Люда нажала «отбой». Она стояла посреди шумного торгового зала, и сапфир на её пальце внезапно стал теплым. Она вспомнила слова бабушки: «Это твоя защита».
Она знала, что в кафе она не пойдет. По крайней мере, не одна.
Люда стояла у витрины магазина, глядя на свое отражение. Бледная женщина с решительным взглядом — она больше не узнавала в себе ту тихую невестку, которая годами терпела колкости золовки. В кармане жгла руку папка с документами. Она знала: Серов не отпустит её просто так. Для таких людей свидетели — это мусор, который нужно убирать.
Она достала телефон и набрала номер адвоката Левина.
— Аркадий Борисович, мне нужна ваша помощь. Но не как юриста, а как человека, который был предан Анне Степановне.
Через сорок минут Люда сидела в старой «Волге» Левина, припаркованной в двух кварталах от кафе «Глория». Адвокат внимательно изучил содержимое папки. Его лицо, исчерченное морщинами, становилось всё мрачнее.
— Анна Степановна была мудрой женщиной, — прошептал он. — Она понимала, что Галина зашла слишком далеко. Эти акты… здесь подписи людей, которых уже нет в живых. Если это попадет в прокуратуру, Серову не поможет никакое влияние. Но и вы, Людочка, в огромной опасности.
— Я не пойду к нему на поклон, — отрезала Люда. — У меня есть план. Но мне нужно, чтобы вы были на связи с кем-то из прессы. У вас ведь остались контакты после того дела десятилетней давности?
Левин кивнул, его глаза блеснули за стеклами очков.
— Есть один журналист, который спит и видит, как отправить Серова на покой. Действуйте. Я прикрою.
Люда вошла в кафе «Глория» ровно в назначенный час. Серов сидел за угловым столиком, вальяжно откинувшись на спинку кожаного дивана. Перед ним стояла чашка эспрессо и лежали четки из черного дерева. Увидев Люду, он не поднялся, лишь слегка наклонил голову.
— Вы пунктуальны. Это редкое качество для женщины в вашем положении, — произнес он, жестом приглашая её сесть.
Люда села напротив. Она не стала снимать пальто, лишь положила руки на стол. Сапфировое кольцо сверкнуло в свете ламп, и Серов на мгновение замер, глядя на камень.
— Где папка? — без предисловий спросил он.
— В надежном месте, — спокойно ответила Люда. — Вместе с копиями, которые уже отправлены в два крупных издательства и в личный ящик одного следователя из управления собственной безопасности.
Серов прищурился. Его добродушная маска сползла, обнажив хищный оскал человека, привыкшего ломать чужие жизни.
— Вы блефуете. Галина сказала, что вы — обычная серая мышь.
— Галина Петровна многого не знала о своей матери. И еще меньше она знает обо мне. Бабушка Анна учила меня, что мыши становятся крысами, когда их загоняют в угол. А я не мышь, Аркадий Михайлович. Я — законная наследница этого состояния.
Люда подалась вперед.
— Мои условия просты. Первое: Галина Петровна забирает заявление из полиции и пишет расписку, что не имеет к имуществу Анны Степановны никаких претензий. Второе: вы возвращаете мне сапфировое колье.
Серов расхохотался, но смех был сухим и безжизненным.
— Колье? Девочка, вы торгуетесь за бижутерию, когда на кону ваша свобода?
— Это не бижутерия. Это память, которую ваша «подруга» продала за возможность воровать вместе с вами. Колье должно быть у меня. Сегодня.
— А если я откажусь? — Серов едва заметно кивнул двум мужчинам у входа. — Если вы просто не выйдете из этого кафе?
— Тогда завтра утром ваши счета будут заморожены, а фотографии тех самых актов украсят первые полосы. Адвокат Левин ждет моего звонка. Если я не позвоню через десять минут — машина запустится.
В кафе повисла тишина. Люда видела, как на виске Серова запульсировала жилка. Он привык к силовым методам, но не к юридической шахматной партии, которую подготовила для него покойная старуха руками этой девчонки.
— Хорошо, — процедил он. — Галина сделает то, что нужно. Она сейчас в моей машине на парковке, рыдает от страха. А колье… оно у меня в сейфе. Вы получите его вечером.
— Нет, — Люда выпрямилась. — Мы поедем за ним сейчас. Вместе с Галиной Петровной.
Вечер того дня стал для семьи Соболевых концом их привычного мира. В кабинете Серова, под холодным взглядом хозяина, Галина Петровна дрожащими руками подписывала отказ от наследства. Она не смотрела на Люду. В её глазах была лишь жгучая ненависть, смешанная с первобытным ужасом перед Серовым.
Когда сейф открылся, Серов достал тяжелую бархатную коробочку. Внутри, на черном ложе, покоилось ожерелье — каскад сапфиров, идеально подходящих к кольцу и серьгам.
— Забирайте, — Серов швырнул коробку на стол. — И знайте: я не прощаю таких долгов.
— А я не прощаю предательства, — ответила Люда, забирая украшение. — Прощайте, Аркадий Михайлович. Надеюсь, мы больше не встретимся. Но папка останется у адвоката. На всякий случай.
Она вышла на улицу, где её ждало такси. У входа её перехватил Игорь. Он выглядел жалко: небритый, в помятой куртке, с бегающими глазами.
— Люда! Людочка, подожди! — он схватил её за рукав. — Мама всё рассказала… Это правда? Ты всё уладила? Значит, квартира наша? Я знал, что ты справишься! Я просто подыгрывал им, чтобы они не заподозрили…
Люда остановилась и посмотрела на него. Пять лет она любила этого человека. Пять лет верила, что за его слабостью скрывается доброта.
— Квартира — моя, Игорь. И сапфиры — мои. А ты… ты свободен.
— В смысле? — он опешил. — Мы же семья!
— Семья — это те, кто сидит у кровати умирающего, а не те, кто делит его кольца на поминках. Завтра я подаю на развод. Твои вещи уже собраны и стоят у консьержа.
— Ты не можешь! — закричал он ей вслед. — По завещанию ты должна жить там год! Если мы разведемся, ты всё потеряешь!
Люда обернулась у самой дверцы такси. Она улыбнулась — впервые за долгое время искренне и легко.
— Знаешь, Игорь, бабушка Анна оставила мне не только квартиру. Она оставила мне веру в себя. Пусть город забирает стены, если это цена избавления от вас. Но деньги на счетах и эти камни… их хватит, чтобы я начала новую жизнь там, где никто не знает фамилию Соболевых.
Она села в машину и назвала адрес ювелирной мастерской.
Через час старый мастер, разглядывая комплект через лупу, восхищенно цокал языком.
— Редчайшая работа. «Синий лед». Вы знаете, что в этих камнях есть особенность? При определенном освещении внутри них видна звезда.
— Я знаю, — тихо сказала Люда. — Скажите, мастер, можно ли переплавить оправу, но сохранить камни? Я хочу сделать из них что-то новое. Не для того, чтобы демонстрировать статус, а чтобы носить как память о единственном человеке, который меня любил.
— Конечно, дитя моё. Что вы хотите?
— Три маленьких кулона, — Люда коснулась своего живота. Она узнала об этом только сегодня утром, еще до похода в банк. Она была беременна. И теперь она знала, что её ребенок никогда не будет знать нужды, но, что более важно, он никогда не узнает такой «семьи», как Соболевы. — И один браслет для меня.
Она вышла из мастерской в сумерки. Январский снег мягко падал на плечи, скрывая серость города. Люда знала, что впереди суды с Галиной, угрозы Серова и одиночество. Но когда она коснулась сапфира на своей руке, она почувствовала не холод камня, а тепло — то самое, которым Анна Степановна согревала её в свои последние часы.
Она была свободна. И её статус теперь определяла она сама.
