Глава 4. Тайны под льдом
После спасения атмосфера на «Востоке‑3» изменилась. Не стала теплее, но приобрела оттенок молчаливого признания. Елену больше не игнорировали как назойливого учёного «с материка». Теперь в ней видели свою, прошедшую через ледяную воду. Бородач, краснея, принёс ей самодельный оберег из медной проволоки — «от злых духов трещин». Доктор Мария без лишних слов добавила в её рацион усиленные порции витаминов.
Но главная перемена была в Максе. Он не стал общительнее. Но его взгляд, когда они пересекались, уже не был пустым. В нём читался вопрос, тяжёлый и невысказанный, и странная, осторожная ответственность, будто он теперь считал её своим долгом.
Однажды вечером, когда она засиделась за расчётами в лабораторном модуле, дверь скрипнула. На пороге стоял он, держа два жестяных кружка с дымящимся чаем.
— Не спится? — спросил он, поставив кружок перед ней. Его голос звучал менее хрипло, почти обыденно.
— Данные не сходятся, — отложила карандаш Елена. — Лёд тает не по сценарию. Он… предательствует.
Макс усмехнулся уголком рта, где заканчивался шрам. — Знакомое чувство. Можно?
Он сел на стул по другую сторону стола, и в тесном помещении его присутствие стало осязаемым, как громоздкая, но неопасная скала.
— Спасибо, — тихо сказала она, обхватывая теплый кружок. — За… там. На льду.
Он кивнул, глядя на пар, поднимающийся от чая. — Не за что. Просто оказался рядом. Бородач по рации кричал на всю базу.
Они молча пили чай. И тут Елена, сама не ожидая, спросила:
— Что вы перевозите в тех ящиках, Макс?
Он не вздрогнул, не нахмурился. Просто поставил кружок и уставился в стену, за которой выл ветер.
— Не оружие, — наконец сказал он. — И не наркотики. Медикаменты. Антибиотики, вакцины, инсулин, редкие препараты. Для станций поменьше, для сезонных лагерей. Тем, кому бюрократическая машина поставляет груз раз в год, если повезёт.
— Контрабанда милосердия? — в её голосе прозвучала ирония, но без осуждения.
— Контрабанда выживания, — поправил он резко. — Да, я покупаю их в обход официальных каналов. Да, продаю с наценкой, чтобы покрыть риски и топливо для этого старика, — он мотнул головой в сторону ангара. — Бюджетных денег на всех не хватает. Особенно на тех, кто «не в приоритете». Я это знаю.
— А откуда? — не унималась Елена.
Его лицо омрачилось. — Прошлое. У меня были… связи. Люди, которые могут достать всё. Я ушёл от них, но каналы остались. Когда-то это был бизнес. Теперь… теперь это искупление. — Он помолчал. — Пока они не решили, что я должен вернуться к «большим делам». Или исчезнуть.
Он говорил отрывисто, скупясь на детали, но картина вырисовывалась ясная: бывший контрабандист, застрявший в своей прошлой жизни, как в пасти ледника, нашёл себе полулегальное оправдание на краю света. Но хищники из его старой жизни не отпускали.
— Почему вы мне это рассказываете? — спросила она.
Он посмотрел на неё прямо, и в его взгляде была та же обречённая честность.
— Потому что ты не сдала меня Громову. Потому что висишь над пропастью не только на верёвке. И потому что… — он запнулся, — ты смотришь на ледник и видишь катастрофу. А не просто цифры в отчёте для галочки.
Елена почувствовала, как в груди что-то сжимается. Он был прав. Её отчёты всё больше напоминали крик о помощи. А из Москвы всё чаще приходили «рекомендации» смягчить выводы, «чтобы не сеять панику и не ставить под удар финансирование других программ». Молчание было предательством. Но и правда грозила карьерной гибелью.
— Они заставят меня солгать, — прошептала она больше для себя. — Чтобы сохранить статус-кво.
— А ты соврёшь? — спросил Макс.
Она встретилась с ним взглядом. — Нет. Но тогда меня отзовут. А работу закроют.
— Значит, надо успеть найти доказательства, которые нельзя проигнорировать, — сказал он просто. — А я… мне надо успеть доставить одну последнюю партию. Самое важное. Потом, может, и правда исчезну.
Они сидели в молчании, двое людей на краю своих пропастей, связанные странным, хрупким пониманием. Он балансировал на лезвии между прошлым и возмездием. Она — между долгом и правдой. И оба понимали: лёд под ними продолжает таять.
Эту хрупкую тишину нарушил резкий, требовательный стук в дверь. Вошёл Громов. Его лицо было серым от усталости и чего-то ещё — похожего на страх.
— Риверс, — начальник станции даже не взглянул на Елену. — Только что по закрытому каналу. База «Прогресс». Вспышка. Гаффки. Двое уже в тяжёлом состоянии. Их вакцина просрочена на год. У тебя есть?
Макс медленно поднялся. — Есть. Но её нужно хранить в тепле при транспортировке. На «Иле» минус двадцать в лучшем случае.
— Я знаю, — прошипел Громов. — Но если не доставишь, к утру будет эпидемия на полстанции. Официальный запрос и доставка займут трое суток. У них нет троих суток.
Макс замер, глядя в заиндевевшее стекло. За окном небо начало подёргиваться зелёной пеленой — предвестником бури. По радио затрещало предупреждение метеослужбы: через час — штормовой ветер, снежная слепота, падение температуры.
Елена встала.
— Я поеду с тобой, — сказала она твёрдо.
Они оба уставились на неё.
— Ты с ума сошла, Воронцова? — рявкнул Громов. — Это не твоя работа!
— Я знаю, как стабилизировать терморежим для вакцин с помощью подручного оборудования, — парировала она, глядя на Макса. — И у меня есть внутреннее термобелье с подогревом. Я смогу держать ампулы в стабильной температуре у тела. Один ты не справишься с навигацией в такую погоду и с грузом. Тебе нужен второй пилот. Хотя бы для подстраховки.
Макс смотрел на неё долго и пристально. Он видел не геройский порыв, а ту же решимость, с которой она цеплялась за лёд. Решимость, идущую из самой глубины, от какого-то личного, неисправимого чувства долга.
— Это самоубийство, — тихо сказал он, но уже не как возражение, а как констатацию факта.
— А оставить их умирать из‑за бюрократии и страха — нет? — бросила она вызов им обоим.
Громов что-то буркнул, сдаваясь под напором этой тихой, ледяной ярости. — Чёрт с вами. Риверс, ты отвечаешь за неё. И за груз. Если что… — он махнул рукой, закончить фразу не хватило сил.
Макс кивнул, его лицо стало маской собранности. — Давай. У нас сорок минут на подготовку.
Они вышли в коридор, навстречу нарастающему вою ветра. На краю света не было времени на раздумья. Было только действие. И этот полёт сквозь кромешную тьму и ярость стихии стал для них обоих точкой невозврата. Не только к «Прогрессу», но и друг к другу.