Глава 3. Трещина
После ночного происшествия на базе воцарилось негласное перемирие, натянутое, как струна. Елена погрузилась в работу с почти маниакальным упорством. Её мир сузился до проб льда, графиков на экране ноутбука и тревожных чисел, которые упрямо отказывались ложиться в благополучные прогнозы. Каждый сколотый с керна образец рассказывал одну и ту же историю: таяние шло изнутри, подтачиваемое тёплыми течениями, о которых рапортовали, но чью мощь предпочитали занижать. Её отчёты в институт становились всё более резкими. Ответы из Москвы — всё более сдержанными, с намёками на «необходимость взвешенного подхода».
Макса она видела редко. Он появлялся в столовой, брал еду с собой, исчезал в своём ангаре или улетал на своём «Иле» в никуда. Его присутствие ощущалось, как низкочастотный гул: невидимое, но постоянное давление. Их взгляды иногда пересекались — мимолётно, без слов. В его глазах уже не было той первоначальной ледяной отстранённости. Сквозь пустоту проглядывало что-то иное: усталое понимание, признание в ней такого же изгоя. Она, в свою очередь, перестала видеть в нём просто контрабандиста. В его сдержанной силе, в молчаливой эффективности была какая-то обречённая честность хищника, который не притворяется овечкой.
Через неделю случилось то, чего все боялись, но о чём старались не говорить. Елена вместе с Бородачом отправилась на снегоходе к точке с координатами, где, по её данным, следовало искать ту самую аномалию. Погода была коварно спокойной, небо — свинцово-тяжёлым. Они остановились в десяти километрах от базы, на ровном, как стол, ледяном поле. Именно на таких полях и таилась смерть.
— Осторожнее тут, доктор, — пробурчал Бородач, разгружая бур. — Лёд капризный. Снизу подмывает.
Елена кивнула, уже расставляя приборы. Её внимание поглотила установка сейсмодатчика. Она сделала шаг в сторону от снегохода, потом ещё один, ища ровную площадку. И в этот момент мир под её ногами издал звук, который она слышала только в записях и кошмарах, — низкий, протяжный, скрежещущий стон.
Лёд треснул.
Не с громовым раскатом, а с тихим, неумолимым щелчком, как ломается гигантская кость. Тёмная, мокрая линия мгновенно рассекла белизну у самых её ботинок и поползла дальше, ветвясь. Елена отпрыгнула назад, но было поздно. Край пласта, на котором она стояла, с мягким ужасающим хрустом обломился и начал уходить вниз.
— Держись! — закричал Бородач, бросаясь к краю, но между ними уже зияла быстро расширяющаяся чёрная пропасть ледяной воды.
Елена успела инстинктивно ухватиться руками за нависающую кромку льда. Удар о ледяную воду отнял дыхание. Холод, не воздушный, а жидкий и всепроникающий, вонзился в тело тысячами игл. Она повисла на руках, ноги бессильно болтались в ледяной пучине. Пальцы в перчатках моментально онемели, теряя хватку. Сознание заволокло белой пеленой, в которой лишь пульсировала одна мысль: «Вот и всё. Так же, как и он. Во льдах».
Бородач что-то кричал, метался, но она уже почти не слышала. Силы уходили с каждой секундой. Она уже начала разжимать пальцы, принимая неизбежное.
И вдруг сверху, сквозь нарастающий шум в ушах, пробился другой голос. Низкий, хриплый, лишённый паники.
— Воронцова! Не смей отпускать!
Над краем пропасти возникло его лицо. Макс. Откуда? Как? Его выражение было сосредоточенным, яростным. Он быстро закрепил верёвку и, не тратя времени на страховку через лебёдку, начал спускаться по ней, отталкиваясь ногами от вертикальной ледяной стены.
— Держись, чёрт тебя дери! — рявкнул он, уже почти поравнявшись с ней.
Елена из последних сил сжала пальцы. Лёд крошился под ними. Макс одной мощной рукой вцепился в её комбинезон у плеча, другой — подхватил под спину. Его руки, несмотря на мороз, чувствовались твёрдыми, как стальные прутья.
— Отпускай лёд, я тебя держу! — приказал он.
Она послушалась. В следующее мгновение она была прижата к его груди, и он, работая одними руками и ногами, начал подниматься по верёвке. Каждый его мускул напрягся, на висках выступили жилы. Она чувствовала его учащённое дыхание у своего виска, слышала, как он скрипит зубами от натуги. Казалось, прошла вечность, пока они не вывалились на твёрдый лёд. Бородач помог оттащить её от края.
Макс не отдыхал. Он сорвал с себя свой потрёпанный пуховик, закутал в него её дрожащее, обледеневшее тело, а затем, почти не глядя на Бородача, скомандовал: «Грелки, в снегоход!». Он подхватил её на руки — легко, словно она была ребёнком, — и понёс к машине. В его движениях не было ни капли нежности, только жёсткая, безоговорочная целесообразность.
В медпункте доктор Мария суетилась, растирая ей обмороженные кисти специальным раствором. Боль возвращалась — жгучая, невыносимая. Елена стиснула зубы, чтобы не закричать. И через пелену слёз от боли она увидела его. Макс стоял в дверях, прислонившись к косяку. Он был без куртки, в одном свитере, руки скрещены на груди. Он смотрел не на неё, а куда-то в пол, но его челюсть была так напряжена, что казалось, вот-вот треснут кости. На его свитере и штанах темнели пятна от талого льда.
— Зачем? — выдохнула она, когда первая волна боли отступила. Голос звучал чужим, сломанным. — Зачем вы рисковали? Вы могли погибнуть…
Он медленно поднял на неё взгляд. И в его голубых глазах, обычно пустых, бушевало что-то тёмное и стремительное. Ярость? Боль?
— Молчи, — отрезал он грубо, но в его интонации не было злобы. Была лишь усталая горечь. Он оттолкнулся от косяка и сделал шаг к выходу, но задержался. Не оборачиваясь, произнёс так тихо, что только она могла расслышать: — У тебя глаза… В тот момент… они были точно как у неё. У моей сестры. Она тоже не отпустила, когда падала. А я… я не успел.
Он вышел, хлопнув дверью. А Елена закрыла глаза, чувствуя, как по её щекам, смешиваясь со слезами от боли, текут другие слёзы. Не от страха. От понимания. Лёд под ними был не единственным, что дало трещину в тот день.