В квартире на двадцать четвертом этаже пахло дорогим парфюмом и стерильной чистотой. Михаил любил этот запах — запах успеха, контроля и дисциплины. Он стоял у панорамного окна, поправляя запонки, и в отражении стекла видел не только огни ночного города, но и её.
Елена сидела на краю дивана, кутаясь в объемный кардиган, который, казалось, делал её еще массивнее. Она смотрела на свои руки, избегая взгляда мужа. Между ними в воздухе висело тяжелое, липкое напряжение, которое копилось последние полгода.
— Ты не пойдешь в этом, — холодно произнес Михаил, не оборачиваясь.
— Миша, это просто ужин с твоими коллегами... — её голос дрогнул. — Этот кардиган скрывает...
— Он ничего не скрывает, Лена! — Михаил резко развернулся. Его лицо, всегда безупречно выбритое и волевое, исказилось от досады. — Ты превратилась в бесформенное нечто. Тебе тридцать два, а ты выглядишь как женщина, которая давно поставила на себе крест. Где та девушка, на которой я женился? Та, которой я гордился, когда мы заходили в ресторан?
Елена сжалась, словно от физического удара. Она хотела сказать, что её тошнит по утрам не от плохой еды, а от новой жизни внутри неё. Хотела признаться, что каждый лишний килограмм — это гормональный шторм, с которым её организм отчаянно борется, чтобы сохранить их ребенка. Но слова застревали в горле. Слишком много раз за последние месяцы он обрывал её замечаниями о «распущенности» и «лени».
— Я стараюсь, Миша. Я записалась в зал, но врач сказал...
— Врач? — Михаил пренебрежительно хмыкнул. — Ты просто ищешь оправдания своей слабости. Диета, Лена. Просто закрой рот и начни следить за собой. Мне стыдно представлять тебя как свою жену. Мои партнеры приходят с женщинами, которые выглядят как с обложки, а ты... Ты стала обузой для моего имиджа.
Он подошел ближе, и Елена почувствовала холод, исходящий от него. Когда-то эти руки обнимали её с нежностью, а этот голос шептал слова любви. Теперь в его глазах застыл лед.
— Если ты не приведешь себя в порядок за этот месяц, — чеканил он каждое слово, — нам придется пересмотреть формат наших отношений. Я не подписывался на жизнь с женщиной, которая не уважает ни меня, ни эстетику нашего дома.
— Эстетику? — Елена наконец подняла глаза, полные слез. — Ты говоришь обо мне как о предмете интерьера, который перестал вписываться в дизайн?
— А разве это не так? В этом мире, Лена, обертка значит всё. Ты была моей музой, моим украшением. А теперь ты — напоминание о бытовухе и деградации.
Он вышел, громко хлопнув дверью, оставив её в тишине, нарушаемой лишь тиканьем дорогих настенных часов. Елена прижала ладонь к животу. Там, под слоями ткани и «лишним весом», билось маленькое сердце. Она знала, что беременность протекает сложно. Врачи предупреждали о риске, запретили любые нагрузки и строгие диеты. Она пила гормоны, от которых лицо становилось припухлым, а тело — мягким.
Она хотела устроить романтический ужин. Хотела положить на стол крошечные пинетки и сказать: «Миша, у нас будет сын». Но каждый раз, когда она открывала рот, он перебивал её очередным упреком по поводу её внешности. Его одержимость совершенством превратилась в манию.
Елена встала и подошла к зеркалу в прихожей. Она видела округлившиеся бедра, припухшие щеки и усталость в глазах. Но она также видела женщину, которая несла в себе чудо.
«Он просто устал на работе», — попыталась она оправдать его в сотый раз. «Он увидит УЗИ, и всё изменится. Он поймет, почему я изменилась. Он ведь так хотел наследника».
Но в глубине души она уже понимала: Михаил любил не её. Он любил тот образ, который она создавала для его комфорта.
Следующая неделя превратилась в ад. Михаил демонстративно перестал завтракать дома, заявляя, что вид её «углеводных завтраков» портит ему аппетит. Он возвращался поздно, пахнущий дорогим виски и чужим, холодным успехом.
Кульминация наступила в пятницу.
Михаил вернулся раньше обычного. Елена была на кухне, она только что приняла лекарство и пыталась справиться с очередным приступом слабости. На столе лежала папка из клиники — результаты анализов и заветный снимок, который она наконец решилась ему показать.
Он вошел в кухню, его взгляд упал на стол, но не на папку, а на тарелку с печеньем, которую Елена даже не трогала.
— Снова ешь? — его голос был тихим, но в нем слышалась опасная дрожь. — Я же просил. Я умолял тебя взять себя в руки.
— Михаил, посмотри на это... — она потянулась к папке.
— Не хочу я ничего смотреть! — он ударил рукой по столу так, что тарелка подпрыгнула. — Я видел достаточно. Я видел, как ты превращаешься в тень той женщины, которую я любил. Ты ленива, Елена. Ты немощна. И самое страшное — тебе плевать, что я чувствую, когда смотрю на тебя.
— Тебе стыдно за меня? — прошептала она, и слеза скатилась по её щеке.
— Да! Мне стыдно! Мне противно заходить в эту спальню! — он сорвался на крик. — Я не хочу больше этого видеть. Уходи.
В кухне воцарилась мертвая тишина. Елена застыла, не веря своим ушам.
— Что ты сказал?
— Собирай вещи и уходи к матери. Или в отель. Куда угодно. Я хочу тишины и чистоты. Я хочу вернуться домой и не видеть этого... твоего поражения над собой. Когда придешь в форму — позвонишь. Если я захочу ответить.
— Миша, я беременна, — выдохнула она, но голос был таким слабым, что он, ослепленный собственным гневом, даже не услышал. Или не захотел услышать.
— Хватит врать и придумывать болезни! — он схватил её чемодан, стоявший в гардеробной для их несостоявшегося отпуска, и швырнул его на середину комнаты. — Собирайся. Сейчас же.
Елена смотрела на него и видела чужого человека. Красивого, успешного, но абсолютно пустого. Она медленно подошла к столу, взяла папку с результатами УЗИ и спрятала её в сумку. Она не стала унижаться. Не стала показывать снимок человеку, который только что назвал её «поражением».
Она собрала только самое необходимое. Руки дрожали, а внизу живота возникла тянущая, тревожная боль.
— Я уйду, Михаил, — сказала она, стоя в дверях. — Но помни одно: идеальные стены, которые ты так любишь, никогда не согреют тебя ночью.
— Обойдусь без твоей философии, — бросил он, наливая себе коньяк. — Закрой дверь с той стороны.
Когда замок щелкнул, Михаил выдохнул. Он был уверен, что это «лечебная мера», что через неделю она приползет, похудевшая от стресса, и всё станет как прежде. Он не знал, что в эту минуту его жизнь начала обратный отсчет до момента, когда он проклянет каждый свой вдох.
Первая неделя после ухода Елены прошла для Михаила в странном, почти эйфорическом спокойствии. Он наслаждался порядком. Никаких лишних вещей на диване, никаких запахов еды, которая казалась ему «слишком домашней» и «недостойной успешного мужчины». Он завтракал в кофейне у офиса, обедал с партнерами и возвращался в свою стерильную крепость, где всё стояло под прямым углом.
Однако к середине второй недели тишина начала давить на уши. Он ловил себя на том, что, заходя в квартиру, по привычке бросает взгляд на кресло, где обычно сидела Елена. Оно было пустым.
— Сама виновата, — бормотал он, открывая бутылку минеральной воды. — Это пойдет ей на пользу. Немного стресса — лучший способ привести себя в тонус.
Он был искренне убежден, что совершает акт «жесткой любви». В его представлении Елена сейчас изнуряла себя в спортзале, плакала над салатом и считала дни до того момента, когда он позволит ей вернуться. Он ждал звонка. Ждал извинений. Ждал сообщения в духе: «Миша, ты был прав, я взялась за себя».
Но телефон молчал.
Елена в это время жила в совершенно другой реальности. Она сняла небольшую квартиру на окраине города — скромную, с выцветшими обоями, но теплую. Денег, которые она успела отложить со своей старой работы до того, как Михаил настоял на её увольнении («Моя жена не должна тратить время на офисную суету»), было немного.
Её утро начиналось не с кофе, а с борьбы за жизнь.
— Всё будет хорошо, малыш, — шептала она, прижимая ладони к животу. — Мы справимся. Папа просто... папа ослеп.
Врач в районной консультации, пожилая женщина с добрыми, но усталыми глазами, хмурилась, глядя на результаты анализов Елены.
— Деточка, у вас сильнейший стресс на фоне гормональной перестройки. Гемоглобин падает, давление скачет. Вам нужен абсолютный покой. Где ваш муж? Почему вы одна?
— Муж... в командировке. Длительной, — лгала Елена, отводя взгляд.
— Смотрите мне, — качала головой врач. — Вам сейчас нельзя нервничать. Отеки — это не от еды, это почки не справляются с нагрузкой. Вам нужно полноценное питание и витамины. И никакой диеты! Слышите меня? Ребенку нужны ресурсы.
Елена кивала, а внутри всё сжималось от боли. Михаил выгнал её именно за то, что было следствием её борьбы за их сына. Каждое его слово о «лени» и «распущенности» теперь казалось ей не просто обидным — оно было ядовитым.
Однажды вечером, проходя мимо витрины магазина одежды, она увидела свое отражение. Она действительно изменилась. Лицо стало круглым, походка — тяжелой, привычные платья едва сходились на талии. На мгновение ей стало стыдно — старые установки Михаила еще жили в её голове. Но тут ребенок внутри толкнулся — впервые, едва ощутимо, словно маленькая рыбка задела чешую.
Елена замерла посреди тротуара. Слезы брызнули из глаз, но это были не слезы унижения. Это были слезы очищения.
— Ты есть, — прошептала она. — И ты важнее всех кубиков пресса и идеальных силуэтов в мире.
Михаил начал терять терпение на двадцатый день. Раздражение сменилось тревогой, которую он тщательно скрывал даже от самого себя. Он зашел в её Instagram, надеясь увидеть отчеты о тренировках, но страница была удалена. Он позвонил её матери, но та ответила холодным, ледяным тоном:
— Лена просила передать, что у неё всё в порядке. Больше я тебе ничего не скажу, Михаил. Ты сделал свой выбор.
— Ирина Сергеевна, это просто воспитательный момент! — вскипел он. — Она должна понять, что нельзя так запускать себя!
— Ты ничего не понял, Миша, — вздохнула теща. — Ты так и не научился смотреть глубже кожи. Бог тебе судья.
В тот вечер Михаил напился. Он сидел в темноте своей «идеальной» гостиной и смотрел на их свадебное фото. Там Елена была хрупкой, как фарфоровая статуэтка. Он любил этот фарфор. Он обожал владеть чем-то совершенным. И теперь, когда вещь «испортилась», он чувствовал себя обманутым покупателем.
Но почему тогда в груди так ныло? Почему он не мог забыть, как она смотрела на него в ту последнюю ночь — с какой-то невыносимой, всепрощающей скорбью?
Через неделю он не выдержал. Он узнал адрес её съемной квартиры через общих знакомых — те думали, что он хочет помириться и привезти цветы. Михаил же ехал туда с намерением «проверить прогресс».
Он припарковал свой блестящий внедорожник у обшарпанного подъезда пятиэтажки. Поморщился, наступая в лужу. Поднялся на третий этаж и долго стоял перед оббитой дерматином дверью.
Когда дверь открылась, он замер.
Елена стояла перед ним в просторном домашнем платье. Она была без макияжа, волосы собраны в простой пучок. Она выглядела еще более «запущенной» с его точки зрения: лицо припухло, щиколотки отекли.
— Ну привет, — выдавил он, пытаясь вернуть себе привычный тон превосходства. — Вижу, на диету ты так и не села. Решила окончательно превратиться в...
Он не договорил. Елена не вскрикнула, не заплакала. Она просто смотрела на него как на пустое место.
— Зачем ты пришел, Михаил? — её голос был тихим и твердым.
— Посмотреть, не пришла ли ты в чувство. Но, кажется, в этой конуре тебе нравится больше, чем в нормальной жизни. Посмотри на себя, Лена. Тебе не противно? Ты же молодая женщина!
Елена горько усмехнулась. Она медленно положила руку на живот — теперь, без огромного кардигана, его очертания были отчетливо видны.
— Мне не противно, Миша. Мне страшно. Страшно, что я прожила пять лет с человеком, у которого вместо сердца — калькулятор калорий.
— Что это за жесты? — он кивнул на её руку. — Хочешь сказать, что ты просто... много ешь от стресса?
— Уходи, — сказала она. — Я не хочу, чтобы он слышал твой голос.
— Кто «он»? — Михаил нахмурился. В его голове начали складываться кусочки пазла, которые он так упорно игнорировал.
— Твой сын, Михаил. Которого ты только что назвал «лишним весом». Которого я пытаюсь спасти, пока ты считаешь мои килограммы.
Михаил почувствовал, как земля уходит из-под ног. Весь его мир, выстроенный на эстетике и контроле, зашатался.
— Беременна? — прошептал он. — Но почему ты... почему сразу не сказала?
— Я пыталась. Два месяца пыталась. Ты орал на меня, когда я хотела показать тебе УЗИ. Ты выставил меня за дверь, когда я приготовила папку с результатами анализов. Ты видел только живот, Миша. Но ты не видел ребенка.
Она начала закрывать дверь, но он подставил ногу. Его лицо побледнело.
— Лена, подожди... Я не знал. Я думал, ты просто...
— Ты думал только о себе. Ты любил свою гордость рядом со мной, а не меня. Уходи. Нам с сыном не нужен человек, который любит нас только «в идеальной обертке».
Дверь захлопнулась. Михаил остался стоять в темном, пахнущем сыростью коридоре. В его ушах звенело одно-единственное слово: «Сын».
Он медленно спустился к машине. Сев за руль, он не завел мотор. Он смотрел на свои руки — те самые руки, которыми он швырял её чемодан. Внезапно ему стало физически плохо. Перед глазами всплыли кадры: вот Елена отказывается от вина на приеме, а он злится; вот она просит купить ей творог, а он ворчит, что это «сплошной жир»; вот она плачет в ванной, а он читает ей лекцию о силе воли.
Он был не просто дураком. Он был чудовищем.
Михаил достал телефон и лихорадочно начал искать номер врача-гинеколога, к которому они ходили в первый год брака, когда только планировали детей. Он должен был всё исправить. Он должен был доказать, что он...
Но в этот момент телефон в его руке завибрировал. Сообщение от незнакомого номера.
«Михаил, это соседка Елены по лестничной клетке. Ей стало плохо сразу после вашего ухода. Вызвала скорую. Её повезли в 7-ю городскую. Кажется, началось кровотечение».
Мир Михаила окончательно рухнул.
Белые коридоры больницы казались Михаилу бесконечными лабиринтами из его самых страшных кошмаров. Запах хлорки и медикаментов вытеснил привычный ему аромат дорогого парфюма. Здесь, среди кафельных стен и мерцающих ламп дневного света, его статус, его безупречный костюм и его деньги не значили абсолютно ничего.
— Где она? Елена Громова! — он едва не сбил с ног медсестру у поста.
— Мужчина, успокойтесь. Громова в операционной. У неё отслойка плаценты, — сухо ответила женщина, даже не поднимая глаз от журнала. — Ждите в холле.
— Какая операционная? Она же на шестом месяце... Это слишком рано! — голос Михаила сорвался на крик.
— А вы где раньше были, папаша? — медсестра наконец посмотрела на него, и в её взгляде он прочитал такое презрение, что ему захотелось исчезнуть. — Везли её в состоянии крайнего истощения и сильнейшего нервного срыва. Организм просто не выдержал. Садитесь и молитесь.
Михаил рухнул на жесткое пластиковое сиденье. Слова медсестры жгли сильнее раскаленного железа. «Нервный срыв». Он сам стал его причиной. Он, человек, который клялся защищать её, методично разрушал её психику и здоровье, потому что она перестала «соответствовать стандартам».
Он закрыл лицо руками. Перед глазами, как в замедленной съемке, проплывали моменты их жизни. Вот они выбирают мебель для детской — три года назад, когда еще надеялись. Елена тогда смеялась, и её глаза светились таким теплом, что, казалось, в комнате становилось светлее. А потом — его растущее раздражение. Его карьерный взлет, который превратил его в циничного коллекционера красивых вещей.
Он вспомнил, как месяц назад она подошла к нему, робко коснулась его плеча и сказала: «Миш, мне кажется, я чувствую себя иначе... давай сходим к врачу». А он, не отрываясь от экрана ноутбука, ответил: «Конечно, ты чувствуешь себя иначе, ты весишь на пять килограммов больше нормы. Сходи к диетологу, а не к врачу».
Холодный пот прошиб его спину. Он осознал, что Елена носила их долгожданного сына в тишине и одиночестве, боясь его гнева. Она прятала свое счастье, потому что оно «портило её фигуру».
Прошло два часа. Каждая минута ощущалась как вечность. В холле появилась мать Елены. Увидев Михаила, она не стала кричать. Она просто подошла и посмотрела на него так, словно он был грязным пятном на полу.
— Уходи, Михаил, — тихо сказала Ирина Сергеевна.
— Я не уйду. Там мой сын. Моя жена.
— Твоя «жена» ушла от тебя три недели назад с одним чемоданом. А твой «сын» для тебя был просто «лишним весом». Ты не имеешь права здесь находиться. Ты убивал их каждый день своими упреками. Ты хоть раз спросил, как она себя чувствует? Хоть раз погладил её по животу?
— Я не знал... — прохрипел он.
— Ты не хотел знать! — её голос дрогнул. — Тебе было удобно считать её ленивой, потому что так ты чувствовал свое превосходство. Ты любил не Лену. Ты любил себя рядом с красивой куклой. А когда кукла стала живой женщиной, которая страдает, отекает и меняется ради жизни внутри неё — ты её выбросил.
Михаил молчал. Ему нечего было ответить, потому что каждое слово тещи было правдой. Он был ослеплен глянцевой картинкой успеха и забыл, что жизнь — это не только приемы и идеальные профили в соцсетях.
Двери операционного блока открылись. Вышел хирург — мужчина с серым от усталости лицом. Михаил и Ирина Сергеевна бросились к нему.
— Доктор, что с ними? — Михаил схватил врача за рукав халата.
Врач аккуратно высвободил руку и тяжело вздохнул.
— Состояние пациентки удалось стабилизировать. Она потеряла много крови, сейчас в медикаментозном сне. Организм крайне истощен. Такое чувство, что она последние недели жила на одних нервах и воде.
— А ребенок? — шепотом спросила Ирина Сергеевна.
Врач отвел взгляд. Это секундное замешательство ударило Михаила в грудь сильнее боксерского апперкота.
— Мальчик. Семьсот граммов. Мы перевели его в реанимацию для недоношенных, он в кювезе, на аппарате ИВЛ. Прогнозы... — он замолчал, подбирая слова. — Скажем так: шансов немного. Сердце очень слабое. Мы делаем всё возможное, но следующие сорок восемь часов будут решающими. Если он переживет эту ночь, у нас появится надежда.
Михаил почувствовал, как в горле встал ком. Семьсот граммов. Его наследник, его сын, которого он так ждал в своих мечтах, теперь был крошечным комочком жизни, борющимся за каждый вдох в стеклянном боксе. Семьсот граммов — вот и вся «полнота», которой Михаил так стыдился.
— Можно мне его увидеть? — выдавил он.
— Посторонним в реанимацию нельзя, — отрезал врач. — Но вы можете посмотреть через стекло.
Михаил поплелся за медсестрой по длинному переходу в отделение неонатологии. Здесь было тихо, только мерно пищали мониторы. Его подвели к одному из прозрачных инкубаторов.
Внутри, среди множества трубок и проводов, лежал он. Маленькое, почти прозрачное существо. Его кожа была красноватой, а ручки — не толще мизинца Михаила. Крошечная грудная клетка судорожно вздымалась, повинуясь ритму аппарата.
Михаил прижался лбом к холодному стеклу.
— Привет, малыш... — прошептал он, и первые в его взрослой жизни слезы покатились по щекам. — Прости меня. Пожалуйста, прости своего идиота-отца.
Он смотрел на сына и видел в его чертах — даже в таком состоянии — отражение Елены. Тот же разлет бровей, та же форма губ. Этот ребенок был воплощением их любви, которую Михаил собственноручно растоптал ради «эстетики».
В этот момент монитор над кювезом издал тревожный, пронзительный звук. Ритм сердца начал замедляться. Линия на экране стала выравниваться.
— Врача! Срочно в пятый бокс! — закричала медсестра, отталкивая Михаила в сторону.
Его выставили в коридор. Он видел через стекло, как вокруг его сына засуетились люди в масках, как замелькали шприцы, как врач начал делать что-то пальцами на крошечной груди мальчика.
Михаил опустился на колени прямо в коридоре. Он никогда не был верующим, но сейчас он молился. Он предлагал сделку Вселенной: забрать всё — его бизнес, его квартиру, его чертов идеальный мир — только бы это маленькое сердце продолжало биться.
— Пожалуйста... — рыдал он, ударяя кулаком в стену. — Не наказывай его за мои грехи. Забери меня, но оставь их.
Прошло двадцать минут. Врач вышел из бокса, вытирая пот со лба. Он посмотрел на Михаила, который всё еще стоял на коленях, потеряв всякий облик успешного бизнесмена.
— Завели, — коротко бросил хирург. — Но состояние критическое. Идите домой, Михаил. Здесь вы ничем не поможете.
— Я не уйду, — упрямо ответил он. — Я буду здесь. До конца.
Он вернулся к палате Елены. Она еще не пришла в себя. Он сел под дверью на пол, прислонившись головой к холодной стене. В эту ночь Михаил Громов окончательно понял, что красота — это не отсутствие лишних килограммов. Красота — это возможность обнять любимого человека и услышать дыхание своего ребенка. И эта красота висела на тонком волоске, который он сам едва не перерезал.
Рассвет за окнами больницы был серым и холодным. Михаил не помнил, как пролетели часы ожидания. Время здесь превратилось в густой кисель, в котором тонули его мысли. Он всё так же сидел в коридоре, глядя на свои ботинки, которые когда-то стоили больше, чем годовая аренда квартиры, в которой Елена пряталась от его гнева. Теперь эта обувь была испачкана больничной пылью, и ему было плевать.
— Михаил? — тихий голос Ирины Сергеевны заставил его вздрогнуть.
Она принесла ему стакан пластикового кофе. Он взял его дрожащими руками, кивнув в знак благодарности.
— Лена пришла в себя, — сказала она, присаживаясь рядом. — Она... она знает про ребенка.
— Как она? — Михаил вскочил, едва не пролив кофе.
— Она хочет видеть только его. О тебе она не спрашивала. Но врач разрешил ей на минуту заехать в реанимацию на кресле.
— Я должен быть там. Я должен попросить прощения.
— Миша, — Ирина Сергеевна положила руку ему на предплечье. — Прощение — это не то, что ты получаешь, просто попросив. Это то, что ты выстраиваешь годами из пепла. Сейчас ты ей не нужен. Ей нужен сын.
Михаил наблюдал за ними через стекло реанимационного бокса. Елену подвезли на коляске. Она выглядела тенью самой себя: бледная, с темными кругами под глазами, в больничной сорочке. Но когда она коснулась пальцами прозрачного пластика кювеза, её лицо преобразилось. В нем не было боли, только бесконечная, всепоглощающая сила материнства.
Она что-то шептала. Врачи говорили, что недоношенные дети чувствуют голос матери. Михаил видел, как крошечный мальчик, опутанный трубками, едва заметно шевельнул пальчиком.
«Борись, маленький, — думал Михаил, прижавшись лбом к стене в коридоре. — Будь сильнее своего отца. Будь лучше меня».
Прошло еще три дня. Михаил не уходил из больницы. Он спал на диванах в холле, ел в столовой для персонала и заваливал врачей вопросами о лекарствах, оборудовании и лучших специалистах страны. Он перевел на счет клиники огромную сумму для закупки новейших инкубаторов, но сделал это анонимно. Он больше не хотел, чтобы его имя связывали с «имиджем». Он хотел просто быть полезным.
На четвертый день ему позволили войти в палату к Елене.
Она сидела у окна, глядя на заснеженный парк. Когда дверь скрипнула, она не обернулась. Она знала, что это он. Его шаги она узнала бы из тысячи.
— Лена... — его голос надломился.
— Уходи, Михаил, — безжизненно произнесла она. — Я не хочу скандалов. У меня нет на них сил. Мне нужно молоко, мне нужно выжить ради сына. Твои претензии к моей внешности сейчас... они просто смешны.
Михаил подошел и опустился перед ней на колени. Не для театрального жеста, а потому что ноги его больше не держали.
— Я пришел не с претензиями, Лена. Я пришел сказать, что я — ничтожество.
Она медленно повернула голову. В её глазах не было ненависти, там была пустота. И это пугало его больше всего.
— Я видел его, — продолжал он, глотая слезы. — Нашего сына. Он такой маленький... Семьсот граммов, Лена. Я всю жизнь гнался за какими-то цифрами, за весом, за прибылью, за статусом. А сейчас я понял, что весь мой мир весит семьсот граммов. И если это сердце перестанет биться, меня тоже не станет.
Елена долго молчала, глядя на его согнутую спину.
— Ты выгнал меня в ночь, Миша. Ты кричал, что тебе противно на меня смотреть. Ты понимаешь, что ты сделал? Ты заставил меня стыдиться того, что было самым святым — жизни нашего ребенка.
— Я знаю. Я никогда не смогу это искупить. Но позволь мне просто быть рядом. Не мужем, не любимым — просто рабом. Я найду лучших врачей, я перевезу вас в лучший реабилитационный центр. Я сделаю всё, чтобы он дышал.
— Нам не нужны твои деньги, — она отвернулась. — Нам нужна была твоя любовь, когда нам было тяжело. Теперь мы справимся сами.
— Пожалуйста... — прошептал он, касаясь края её халата. — Дай мне хотя бы шанс доказать, что я научился видеть.
Прошел год.
В той самой «идеальной» квартире на двадцать четвертом этаже больше не пахло стерильной чистотой. Теперь здесь пахло детской присыпкой, свежезаваренным чаем и ромашкой. На дорогом паркете валялись разноцветные кубики, а на панорамном стекле, где раньше Михаил любовался своим отражением, красовались отпечатки маленьких ладошек.
Михаил вошел в гостиную, бросив ключи на тумбочку. Он выглядел иначе — в его взгляде появилось что-то мягкое, человечное. Он больше не следил за каждой складкой на своем костюме.
Елена стояла у плиты. Она так и не вернулась к той «модельной» худобе, которой он когда-то требовал. Её фигура стала мягче, женственнее. Но для Михаила она была самой прекрасной женщиной на земле. Каждый раз, когда он смотрел на неё, он видел чудо, которое она сотворила — жизнь, которую она вынесла вопреки всему.
Из детской раздался радостный крик и топот маленьких ножек. Мальчик — крепкий, розовощекий Егор — выбежал навстречу отцу. Никто бы не поверил, смотря на этого сорванца, что год назад он весил меньше буханки хлеба.
Михаил подхватил сына на руки и прижал к себе.
— Как мой герой? — он поцеловал малыша в макушку.
Елена подошла к ним, вытирая руки о передник. Она посмотрела на мужа — долго и внимательно. Прощение не пришло к ней за один день. Это был долгий путь из долгих разговоров, его ночных дежурств у кроватки Егора, когда он не отпускал руку сына часами, и его молчаливой поддержки, когда ей было страшно.
Он доказал. Он действительно научился видеть.
— Ужин готов, — тихо сказала она, улыбнувшись краем губ.
Михаил подошел к ней, всё еще держа сына на одной руке, а другой обнял её за талию.
— Знаешь, — прошептал он ей на ухо. — Я сегодня смотрел наши старые фото. Те, где ты была «идеальной».
Елена напряглась, но он продолжил:
— Ты там такая чужая. Красивая, но холодная. А сейчас... сейчас ты светишься. И я самый счастливый человек, потому что этот свет греет меня, хотя я его совсем не заслужил.
Она положила голову ему на плечо. Боль прошлого еще иногда отзывалась эхом, но любовь, прошедшая через горнило страданий, оказалась прочнее любых идеалов.
Михаил посмотрел в окно на огни города. Он понял главную истину: истинная красота не имеет параметров. Она измеряется не сантиметрами на талии, а силой духа и способностью прощать тех, кто заблудился в темноте своего эгоизма.
Его сын смеялся, дергая его за галстук, и в этом смехе был весь смысл его жизни. Теперь он знал точно: самое ценное в мире весит ровно столько, сколько весит любовь.
