Утро в квартире на четырнадцатом этаже всегда начиналось с одного и того же звука: резкого, сухого стука фарфоровой чашки о гранитную столешницу. Этот звук был для Елены сигналом — «суд начинается».
Марк стоял у окна, застегивая запонки на идеально накрахмаленной рубашке. Он не смотрел на жену, но она кожей чувствовала его недовольство. Оно вибрировало в воздухе, как низкочастотный гул.
— Лен, ты опять купила этот сорт кофе? — произнес он, не оборачиваясь. Голос был спокойным, почти ласковым, но в этой мягкости скрывался оскал. — Я же говорил, что у него кислый привкус. Ты специально игнорируешь мои просьбы или это какая-то форма ранней деменции?
Елена замерла с чайником в руке. Десять лет назад этот голос читал ей Пастернака в парке, и тогда он казался ей самой надежной гаванью в мире. Сейчас он напоминал хирургический скальпель, который методично снимал с нее слой за слоем.
— Извини, Марк. В магазине не было другого, я подумала…
— «Подумала», — перебил он, наконец повернувшись. — Вот в этом и проблема. Ты «думаешь» там, где нужно просто следовать алгоритму. Ты стала такой… небрежной. Посмотри на себя.
Он подошел ближе, и Елена невольно втянула голову в плечи. Марк не бил ее. Никогда. Он считал физическое насилие уделом слабых и неотесанных. Его оружием была эстетика и интеллект. Он протянул руку и поправил воротник ее домашнего халата, который, по его мнению, висел слишком криво.
— В кого ты превратилась? — выдохнул он ей в лицо. — Где та сияющая женщина, в которую я влюбился? Сейчас передо мной просто уставшая тень с вечно виноватыми глазами. Ты портишь интерьер этой комнаты своим видом, Лена.
Елена посмотрела на свое отражение в зеркальном дверце шкафа. Марк был прав в одном: она действительно выглядела погасшей. Волосы, собранные в тугой узел, бледная кожа, отсутствие макияжа. Но он не замечал, что эта «тень» возникла не сама по себе. Она была результатом его многолетней «огранки».
Когда они поженились, Марк был амбициозным архитектором. Елена — талантливым иллюстратором. Он восхищался ее легкостью, ее полетом. Но со временем его любовь к порядку превратилась в манию. Сначала он критиковал ее эскизы («Слишком хаотично, добавь структуры»), потом ее круг общения («Они тянут тебя вниз»), а затем и ее саму.
— Я просто устала, Марк. Вчера я до четырех утра заканчивала проект для издательства…
— Ах, проект, — он саркастично усмехнулся, надевая пиджак. — Твои картинки для детских книжек. Знаешь, если бы ты тратила столько же времени на саморазвитие, сколько на этих розовых слонов, нам бы не пришлось краснеть на ужинах с моими партнерами. Кстати, сегодня вечером ужин у Савельевых. Надень то синее платье. И, ради Бога, попытайся хотя бы раз за вечер не говорить о литературе. Просто улыбайся и кивай. Умные женщины нынче не в моде в приличном обществе.
Он вышел, аккуратно закрыв за собой дверь. Замок щелкнул с математической точностью.
Елена села на стул, чувствуя, как внутри что-то мелко дрожит. «В кого ты превратилась?» — этот вопрос эхом отдавался в ушах. Она встала и подошла к зеркалу. Она смотрела на себя долго, пытаясь найти ту, прежнюю Лену.
Она вспомнила, как раньше смеялась — громко, запрокидывая голову. Марк теперь называл этот смех «вульгарным». Вспомнила, как любила ходить босиком по траве — Марк называл это «антисанитарией». Она превратилась в идеальный механизм, который постоянно давал сбои, потому что не был рожден для такой жесткой эксплуатации.
Но самое страшное было не в том, во что превратилась она. Самое страшное было в том, кем стал Марк.
Она помнила его другим. Гибким, ироничным, живым. Теперь же перед ней был стареющий брюзга, запертый в футляр собственного превосходства. Он не замечал, что его педантичность превратилась в тиранию, а его критический склад ума — в вечное недовольство всем миром. Официанты в ресторанах вздрагивали, когда он подзывал их, таксисты выслушивали лекции о маршрутах, а она… она просто жила в зоне постоянного радиационного поражения его эго.
Елена взяла телефон. На экране высветилось уведомление от издательства: «Лена, правки приняты! Это твоя лучшая работа. Ты невероятно выросла как художник».
Она перечитала сообщение трижды. Марк сказал, что это «розовые слоны». Издательство сказало — «лучшая работа».
В этот момент в ее голове что-то щелкнуло. Как будто деталь, которую долго вбивали в пазы не того размера, наконец треснула и выпала.
Она не пошла переодеваться. Вместо этого она подошла к шкафу, достала старый, запыленный чемодан, который Марк велел выбросить еще два года назад, и положила его на кровать.
— В кого я превратилась? — прошептала она, глядя на свое отражение. — Я превратилась в человека, который ждет разрешения, чтобы дышать.
Она начала собирать вещи. Не суетливо, не в истерике, а с какой-то пугающей, ледяной ясностью. Она не брала дорогие платья, купленные по его вкусу. Не брала украшения, которые он дарил ей в знак «исправления ее ошибок». Она искала свои старые джинсы, растянутые свитера и папку с эскизами, спрятанную на самой дальней полке.
В дверь позвонили. Это была доставка цветов — еженедельный ритуал Марка. Каждую среду он присылал ей белые лилии. Не потому, что она их любила (у нее на них была аллергия, о чем он «забывал» вот уже пять лет), а потому, что белые лилии символизировали чистоту и порядок в его понимании идеального брака.
Елена приняла букет, посмотрела на него и, не раздумывая, отправила его в мусорное ведро прямо в упаковочной бумаге.
— Сегодня, Марк, — сказала она пустому коридору, — алгоритм будет нарушен.
Она вернулась к чемодану. До ужина у Савельевых оставалось восемь часов. Этого времени было более чем достаточно, чтобы закончить трансформацию, о которой он так просил. Только результат ему явно не понравится.
Марк любил пунктуальность так же сильно, как любил собственное отражение в витринах дорогих бутиков. Для него время было не просто ресурсом, а инструментом власти. Заставить кого-то ждать было актом доминирования; прийти вовремя самому — актом исключительного благородства.
В 18:45 он провернул ключ в замке. В квартире царила странная, почти звенящая тишина. Обычно к этому времени по дому плыл аромат ужина — не слишком резкий, как он требовал, — и слышался негромкий звук работающего телевизора или тихая музыка. Но сегодня воздух был стерильным.
— Лена, я дома! — крикнул он, снимая пальто и привычно проверяя пальцем наличие пыли на консоли в прихожей. Пыли не было, но и Лены не было. — Ты готова? Синее платье, надеюсь, отпарено?
Он прошел в гостиную. На журнальном столике лежал конверт, но Марк проигнорировал его, направившись прямиком в спальню. Он ожидал увидеть жену у туалетного столика, сражающуюся с непослушным локоном или сложной застежкой. Он уже заготовил фразу: «Опять ты не рассчитала время, Елена. Твоя неорганизованность становится хронической».
Но спальня была пуста. Кровать застелена с пугающей аккуратностью — так застилают постели в отелях после выезда постояльцев. Шкаф был приоткрыт.
Марк нахмурился. Он подошел к гардеробной и замер. Половина полок зияла пустотой. Ушли не вечерние наряды, не кашемировые пальто, которые он выбирал для неё с таким трудом, навязывая свой вкус. Исчезла та часть одежды, которую он называл «хламом для дачи».
— Что за детский сад? — пробормотал он, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение, смешанное с легким, пока еще неосознанным беспокойством. — Решила поиграть в независимость?
Он вернулся в гостиную и взял конверт. Внутри не было письма на три листа с объяснениями или упреками. Там лежал только его собственный список «Правил идеального дома», который он в шутку (как ему казалось) распечатал и повесил на холодильник три года назад. На обороте твердой рукой Елены было написано всего пять слов:
«Я больше не часть интерьера».
Марк смял бумагу. Его лицо исказилось.
— Глупая женщина, — процедил он сквозь зубы. — Куда ты пойдешь? Ты же без меня не можешь выбрать даже цвет зубной щетки.
Он вытащил телефон и набрал её номер. «Абонент временно недоступен». Он попробовал еще раз. И еще. Тишина. Тогда он позвонил её матери, заранее нацепив на лицо маску заботливого, но слегка разочарованного мужа.
— Анна Петровна? Добрый вечер. Лена у вас? Ах, нет? Нет-нет, ничего не случилось, просто она оставила телефон дома, а мы собирались на ужин... Да, конечно, я ей передам. Всего доброго.
Он сбросил вызов. Внутри него росла холодная ярость. Он не чувствовал горя, не чувствовал потери. Он чувствовал нарушение порядка. Как будто в его идеальном чертеже кто-то провел жирную, кривую линию маркером.
Чтобы успокоиться, Марк налил себе виски. Он сел в свое любимое кожаное кресло и огляделся. Квартира, которую он считал венцом своего эстетического вкуса, вдруг показалась ему неуютной. Без Елены, которая постоянно что-то поправляла, стирала, переставляла (за что он её неизменно критиковал), пространство начало давить.
Он начал вспоминать их последний месяц.
«Ты пересолила рыбу».
«Этот цвет помады делает тебя похожей на провинциальную актрису».
«Почему ты опять молчала у Громовых? Ты выставляешь меня дураком».
Ему казалось, что он просто «воспитывает» её, делает лучше. Он искренне верил, что без его жесткого руководства она превратится в нечто бесформенное и жалкое. Но теперь, в тишине пустой квартиры, вопрос, который он задал ей утром — «В кого ты превратилась?» — начал возвращаться к нему бумерангом.
Он подошел к зеркалу в прихожей. На него смотрел мужчина пятидесяти лет с жесткими складками у рта. Глаза были холодными, как у ревизора. Марк заметил, что его губы сжаты в тонкую линию, даже когда он не говорит. Он привык презирать. Он привык искать изъяны.
Внезапно он поймал себя на мысли: а когда он в последний раз искренне улыбался? Не вежливой улыбкой для партнеров, а просто так? Он не помнил. Весь его мир сузился до контроля. Он превратился в механизм, который только и делал, что проверял качество окружающих его деталей. И самая главная «деталь» — его жена — просто вышла из строя и самоустранилась.
— Ничего, — сказал он своему отражению. — К утру вернется. Поплачет в машине, поймет, что ей не на что снимать жилье, и приползет извиняться.
Он решил пойти на ужин к Савельевым один. Это будет его триумф. Он скажет, что Лена приболела. Он будет остроумен, галантен, он покажет всем, что он — самодостаточная единица.
Ужин был катастрофой.
Всё началось с того, что Марк не смог найти свои любимые запонки с сапфирами. Он обыскал весь ящик, перевернул всё вверх дном, проклиная «эту неряху», которая наверняка переложила их во время уборки. В итоге он опоздал на пятнадцать минут.
За столом он вел себя безупречно, но его внутренний «критик» работал на полную мощность.
— Боже, Савельев, этот галстук совсем не сочетается с тоном твоего лица, — подумал он, но вслух лишь вежливо улыбнулся.
— Какое посредственное вино, — отметил он про себя, делая глоток. — Неужели они не могли заказать что-то приличное?
Но самое странное произошло, когда хозяйка дома, Марина, спросила:
— Марк, а где же Леночка? Мы так ждали её эскизы, она обещала показать иллюстрации к новому изданию сказок.
Марк замер с вилкой в руке.
— Она... приболела. Мигрень, — коротко бросил он.
— Как жаль! — искренне огорчилась Марина. — Она такая талантливая. Знаешь, Марк, мы все так завидуем тебе. Лена — это душа любой компании. С ней так легко дышится.
Марк почувствовал укол в груди. «Легко дышится»? О ком это она? О той женщине, которую он считал обузой и источником постоянного беспорядка?
Весь вечер он ловил себя на том, что пытается найти недостатки в словах и действиях окружающих, но вместо удовлетворения чувствовал лишь нарастающую горечь. Он видел, как Савельев приобнял жену, как они переглянулись — понимающе, тепло. И в этом взгляде не было оценки. Там было принятие.
Марк вернулся домой в полночь. Квартира встретила его холодом. Он не раздеваясь прошел на кухню, открыл холодильник. Там стояла кастрюля с его любимым супом, который Елена приготовила еще днем, до того как уйти. На крышке был приклеен маленький стикер: «Подогрей на медленном огне, не кипяти, иначе вкус пропадет».
Даже уходя, она заботилась о нем.
Он сел за стол и вдруг понял, что не хочет есть. Он посмотрел на свои руки — они слегка дрожали.
— В кого ты превратился, Марк? — прошептал он, повторяя свои утренние слова.
Он вспомнил, как на прошлой неделе отчитал Елену за то, что она купила не те салфетки. Он кричал на нее десять минут, доказывая, что эстетика быта определяет сознание. Десять минут жизни были потрачены на салфетки.
Он огляделся. Вокруг были идеальные вещи. Дорогая мебель, авторский свет, безупречный паркет. Но в этом совершенстве не было жизни. Он выстроил вокруг себя музей, в котором сам был единственным и самым придирчивым смотрителем.
Он снова взял телефон. Зашел в соцсети Елены. Последний пост был сделан час назад. Фотография ночного города из окна какого-то кафе. И подпись: «Первый вдох за долгое время. Оказывается, воздух бывает разным».
Марк почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это не было истерикой брошенной женщины. Это было освобождением узника.
— Она не вернется, — вслух произнес он, и это осознание ударило его под дых сильнее, чем любая критика.
Он встал, подошел к мусорному ведру и увидел там букет белых лилий. Они уже начали увядать, их тяжелый, приторный запах заполнил кухню. Марк вспомнил, что она действительно когда-то говорила об аллергии. А он тогда ответил: «Это психосоматика, Лена. Просто привыкни к прекрасному».
Он вытащил букет и бросил его на пол. Ему вдруг захотелось разбить что-нибудь. Разрушить этот идеальный порядок, который он так долго выстраивал. Но он лишь бессильно опустился на пол рядом с увядшими цветами.
В эту ночь Марк впервые за много лет не выключил свет в прихожей. Он ждал звука ключа в замке, хотя знал, что дверь теперь закрыта с той стороны.
Первая неделя после ухода Елены прошла для Марка в странном состоянии, которое он сам диагностировал как «временный сбой системы». Он был убежден, что это психологический маневр, попытка взять его «на слабо». Он даже составил в уме список аргументов, которыми он встретит её возвращение, чтобы она окончательно поняла всю абсурдность своего поведения.
Но Елена не возвращалась.
Её отсутствие начало проявляться в мелочах, которые раньше Марк считал само собой разумеющимися. Оказалось, что рубашки не восстанавливают свою идеальную белизну сами по себе, а в холодильнике не заводится свежий базилик по мановению волшебной палочки. Но больше всего его раздражала тишина. Она была не мирной, а обвиняющей.
Марк стал одержим. Его критический ум, лишенный привычного объекта для нападок — жены, переключился на окружающий мир с удвоенной силой.
На работе он довел свою секретаршу до слез из-за того, что она использовала скрепки другого размера.
— Это не просто металл, Юлия! — почти кричал он, расхаживая по кабинету. — Это вопрос дисциплины ума! Если вы не можете контролировать порядок на столе, как вы можете контролировать свою жизнь? Вы превращаетесь в хаотичное ничтожество!
Секретарша выбежала из кабинета, а Марк остался стоять, тяжело дыша. Он поймал свое отражение в стеклянной перегородке. Лицо было красным, вены на шее вздулись. Он выглядел... безобразно. Но вместо того чтобы остановиться, он почувствовал извращенное удовлетворение. Ему казалось, что он — последний оплот стандартов в мире, который стремительно катится в бездну посредственности.
Вечерами он занимался тем, что методично разрушал остатки своего достоинства: он следил за Еленой.
Сначала это был просто просмотр её профилей в социальных сетях. Он анализировал каждое фото, как патологоанатом. Вот она в маленькой студии, заваленной красками и бумагой. «Боже, какой беспорядок, — думал он с брезгливостью. — Она совсем опустилась. Живет в свинарнике». Но на фото Елена улыбалась. И это была не та вежливая, приклеенная улыбка, которую он санкционировал для ужинов. Она смеялась, испачкав нос синей краской.
Затем он начал ездить к дому её подруги, у которой, как он выяснил, она временно поселилась. Он парковал свой безупречно чистый «Мерседес» через дорогу и часами смотрел в окна.
Он превратился в того самого брюзгу, которого всегда презирал — в старика, который следит за порядком во дворе, потому что его собственная жизнь дала течь. Он критиковал прохожих: «Слишком короткая юбка», «Нелепая походка», «Почему этот идиот так громко смеется?». Весь мир стал для него набором дефектов.
Однажды вечером он увидел её. Елена выходила из кафе с каким-то мужчиной. Это был её коллега из издательства — молодой, лохматый, в куртке, которая явно знала лучшие времена. Марк почувствовал, как в желудке закипает желчь.
— Посмотрите на него, — прошептал Марк, сжимая руль так, что побелели костяшки. — Нищеброд. Неудачник. Она променяла меня, архитектора с именем, на этого... рисовальщика? Она действительно сошла с ума. Она падает на дно.
Он не выдержал. Он вышел из машины и быстрым шагом направился к ним. Его охватило чувство праведного гнева. Он был уверен, что сейчас «спасет» её от самой себя, укажет ей на её падение.
— Елена! — его голос прозвучал надтреснуто, но властно.
Она вздрогнула и обернулась. Рядом с этим молодым человеком она выглядела невероятно живой. На ней были те самые старые джинсы и огромный шарф.
— Марк? Что ты здесь делаешь? — в её голосе не было страха. Только усталое удивление.
— Я пришел посмотреть, во что ты превратилась, — Марк обвел брезгливым взглядом её спутника и её саму. — Ты посмотри на себя. Ты выглядишь как студентка-недоучка. С кем ты проводишь время? Этот человек даже не знает, что такое этикет. Тебе не стыдно? Ты разрушаешь всё, что я в тебя вложил!
Мужчина рядом с Еленой сделал шаг вперед, но она мягко остановила его рукой. Она посмотрела прямо в глаза Марку. И в этом взгляде Марк вдруг увидел нечто ужасающее: жалость.
— Марк, — тихо сказала она. — Ты сейчас кричишь на улице на женщину, которая тебе больше ничего не должна. Ты приехал сюда, ты следил за мной. Посмотри на себя со стороны. Ты стал похож на тех озлобленных людей, которые ненавидят весь мир за то, что он не вписывается в их рамки.
— Я пытаюсь тебе помочь! — сорвался на крик Марк. — Ты пропадешь без моего контроля! Ты — хаос, Лена!
— Нет, Марк, — она покачала годовой. — Я — жизнь. А ты... ты превратился в памятник самому себе. Холодный, твердый и совершенно одинокий. Ты так увлекся поиском трещин в других, что превратился в одну сплошную трещину. Уходи, пожалуйста. Ты пугаешь людей.
Вокруг начали оборачиваться прохожие. Марк почувствовал, как на него смотрят. Это были взгляды, полные осуждения. Он, человек, который превыше всего ставил социальный статус и безупречную репутацию, сейчас стоял посреди тротуара и выглядел как обычный городской сумасшедший, тиран в отставке, который пытается вернуть власть над тем, что ему никогда не принадлежало.
— Ты еще приползешь, — бросил он последнюю, жалкую угрозу. — Когда поймешь, что мир — это не картинки в книжках, а жесткая структура. И ты в этой структуре — никто без меня!
Он развернулся и пошел к машине. Спина его была прямой, но внутри всё дрожало. Он сел в салон, где пахло дорогим парфюмом и кожей, и внезапно почувствовал приступ тошноты.
Он посмотрел в зеркало заднего вида. На него смотрел тиран. Маленький, озлобленный тиран, чей мир сжался до размеров одного салона автомобиля. Он осознал, что за последние тридцать минут он не подумал о том, что любит Елену. Он не подумал о том, что скучает по ней. Он думал только о том, что она «нарушила правила».
Он завел двигатель. В голове крутились её слова: «Ты превратился в одну сплошную трещину».
Приехав домой, он не включил свет. Он сел в гостиной и начал смотреть на город. Раньше он видел в нем архитектурные линии и ритм. Теперь он видел только грязь, неправильное освещение и суету. Он понял, что его критический взгляд стал его тюрьмой. Он больше не мог наслаждаться ничем, потому что во всем видел изъян.
Марк подошел к стене, где висела одна из ранних работ Елены — небольшой набросок углем, который он когда-то разрешил оставить «для контраста с общим стилем». На нем была изображена птица, вылетающая из клетки.
Он сорвал рисунок и хотел порвать его. Его пальцы уже вцепились в бумагу, но он остановился. Он увидел свою руку — сухую, с острыми суставами, похожую на когтистую лапу.
— В кого я превратился? — спросил он тьму.
Тьма не ответила. Но в этот момент он впервые по-настоящему испугался. Не того, что Лена не вернется. А того, что он останется наедине с этим человеком в зеркале — человеком, который умеет только ненавидеть и исправлять.
Он достал телефон и открыл список контактов. Он хотел позвонить кому-то. Другу? У него не было друзей, были только «социальные связи», которые он сам же и выстроил на основе полезности и статуса. Матери? Она умерла пять лет назад, и он даже на её похоронах критиковал выбор цветов для венка.
Он был один в своем совершенном, вылизанном, мертвом мире.
В ту ночь Марк впервые за сорок лет заплакал. Но даже его слезы были скупыми и какими-то злыми. Он плакал не от горя, а от бессилия. Его тирания обернулась против него самого: он выгнал из своей жизни всё живое, и теперь ему не на кого было кричать, кроме самого себя.
А на другом конце города Елена закрывала окно в своей новой, маленькой, «хаотичной» студии. Она больше не оборачивалась на звук мотора на улице. Она просто закрыла дверь. С той стороны. Навсегда.
Прошел год. Для Марка это время не измерялось временами года или событиями. Оно измерялось слоями тишины, которые нарастали в его квартире, словно пыль, которую теперь некому было замечать.
Он не изменил своим привычкам. Напротив, он довел их до абсолюта. Теперь его утро было расписано по секундам: подъем в 6:00, стакан воды комнатной температуры (ровно 22 градуса), десять минут созерцания панорамы города, завтрак. Его жизнь превратилась в безупречный чертеж, на котором не осталось места для живой плоти.
Но была одна проблема, которую его аналитический ум не мог решить: мир вокруг становился всё более «неправильным». Марк уволился из бюро, потому что молодые коллеги, по его мнению, «занимались визуальным мусором». Он перестал ходить в рестораны, потому что еда там всегда была либо слишком соленой, либо недостаточно изысканной для его утонченного вкуса.
Он превратился в добровольного затворника в своем золотом склепе.
Его единственным окном в реальность оставался интернет. Он завел анонимный аккаунт и стал профессиональным критиком всего и вся. Он писал едкие комментарии под выставками современных художников, разносил в пух и прах новые архитектурные проекты города, высмеивал чужое счастье на семейных фотографиях. Это был его способ продолжать существовать. Если он мог что-то раскритиковать, значит, он всё еще был выше этого. Он всё еще был хозяином положения.
Однажды, листая ленту новостей, он наткнулся на анонс персональной выставки.
«Елена В. : Возвращение к свету».
Его сердце предательски екнуло. Это была она. На афише была её фотография. Она выглядела старше, у глаз появились морщинки, но в её взгляде было столько спокойной уверенности, что Марк почувствовал укол почти физической боли. На ней не было дорогих украшений, которые он когда-то ей навязывал. Она была в простом льняном платье, и на её шее висел странный амулет на кожаном шнурке — нечто, что он назвал бы «безвкусицей».
Весь день он боролся с собой. Его внутренний тиран кричал, что это будет унижением. Его внутренний брюзга нашептывал, что там наверняка будут «дилетантские мазки и отсутствие композиции». Но любопытство — или, может быть, остатки той жажды жизни, которую он когда-то любил в ней — победило.
Он пошел на выставку в последний день, перед самым закрытием. Он надел свой лучший костюм, проверил, чтобы складка на брюках была острой, как бритва. Он шел туда как инспектор, готовый вынести окончательный приговор её таланту.
Галерея располагалась в старом лофте. Там пахло деревом, хорошим кофе и краской. Марк вошел, высоко задрав подбородок, готовый к тому, что увидит хаос.
Но то, что он увидел, заставило его замолчать.
Картины Елены были огромными, яркими, полными воздуха. В них не было той «структуры», которую он требовал, но в них была душа. Это были пейзажи городов, которые дышали, портреты людей, чьи глаза казались живыми. Она не рисовала «правильно» — она рисовала искренне.
Он медленно переходил от одного полотна к другому, и с каждым шагом его броня давала трещину. Он видел на этих картинах то, что сам уничтожил в себе. Радость от несовершенства. Красоту в трещине на стене. Очарование увядающего цветка.
В самом дальнем углу зала висела небольшая картина под названием «Клетка».
На ней был изображен его кабинет. Тот самый, в их квартире. Всё было передано с фотографической точностью: холодный мрамор стола, тяжелые шторы, идеальный порядок. Но в центре этого великолепия сидел человек. У него не было лица — вместо него была зеркальная поверхность, в которой отражалась пустота комнаты. Человек держал в руках золотой ключ, но дверь кабинета была заперта изнутри на десятки засовов, которые он сам же и установил.
Марк стоял перед картиной долго. Он чувствовал, как по его спине течет холодный пот. Она видела его насквозь. Всё это время, пока он думал, что «воспитывает» её, она документировала его превращение в монстра. Она не была его жертвой — она была его летописцем.
— Красиво, не правда ли? — раздался тихий голос за спиной.
Марк вздрогнул и обернулся. Это была она. Елена стояла в паре метров, держа в руке бокал с водой. Она не выглядела удивленной его приходом. Скорее, она ожидала его.
— Это... — Марк закашлялся, пытаясь вернуть себе привычный тон превосходства. — Технически здесь есть огрехи в перспективе, Елена. И этот синий... он слишком кричащий.
Он замолчал, потому что сам услышал, как жалко и нелепо звучат его слова. Это был голос старого граммофона, который заело на одной и той же поцарапанной пластинке.
Елена улыбнулась. Это была улыбка человека, который выздоровел после долгой и тяжелой болезни и теперь с сочувствием смотрит на тех, кто еще в лазарете.
— Ты всё тот же, Марк, — сказала она мягко. — Ты всё еще пытаешься измерить океан линейкой. Тебе не надоело?
— Я просто честен, — огрызнулся он, но в его словах не было прежней силы. — Я всегда требовал совершенства. И от тебя, и от себя.
— Нет, — покачала она головой. — Ты требовал подчинения. Ты так боялся жизни, потому что жизнь непредсказуема, что решил заменить её правилами. Посмотри на эту картину еще раз. Это ведь ты, Марк. Ты заперся в своем идеальном мире, и теперь ты единственный его экспонат. Но беда в том, что в этот музей больше никто не хочет приходить.
Марк посмотрел на свои руки. Те самые руки, которыми он когда-то обнимал её, а потом годами указывал на её недостатки. Они казались ему чужими.
— Ты счастлива? — спросил он вдруг, и этот вопрос был первым искренним вопросом, который он задал за последние десять лет.
Елена задумалась на мгновение.
— Я живая, Марк. Это больше, чем просто счастье. Я ошибаюсь, я покупаю не тот кофе, я иногда не убираю постель, и мой новый партнер считает, что мой смех — это лучшее, что он слышал в жизни. Я больше не боюсь быть «неправильной». А ты? Ты всё еще боишься пыли на плинтусе?
Марк не ответил. Ему нечего было сказать. Он понял, что проиграл не битву за брак, а битву за самого себя. Он стал тем самым «брюзгой и тираном», о котором предупреждала его интуиция в те редкие моменты, когда он еще позволял ей подавать голос.
— Выставка закрывается, — сказала Елена. — Тебе пора идти.
Марк медленно пошел к выходу. У самых дверей он обернулся.
— Лена!
Она посмотрела на него.
— В кого я превратился? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучало отчаяние.
Елена посмотрела на него долгим, прощальным взглядом.
— Ты превратился в человека, которому некого больше критиковать, кроме зеркала. И это самое страшное наказание, которое ты мог себе придумать. Прощай, Марк.
Он вышел на улицу. Шел дождь — хаотичный, мокрый, грязный дождь, который не вписывался ни в какие графики. Марк стоял под каплями, чувствуя, как его дорогой пиджак намокает и теряет форму. Раньше это вызвало бы у него приступ ярости. Сейчас ему было всё равно.
Он шел по городу, и люди обходили его, инстинктивно чувствуя исходящий от него холод. Он вернулся в свою квартиру, зашел в гостиную и сел в кресло. Он не включал свет.
В темноте его «идеальный дом» выглядел как склеп. Каждая вещь стояла на своем месте. Каждая линия была выверена. Но в этом месте не было дыхания.
Марк подошел к большому настенному зеркалу. Он долго всматривался в темноту, пока его глаза не привыкли. Из глубины стекла на него смотрело лицо старика — не по годам, а по состоянию души. Уголки губ, вечно опущенные вниз в презрительной усмешке, застыли так навсегда.
Он поднял руку и провел по поверхности зеркала. Оно было холодным и гладким. Идеальным.
Он понял, что Елена права. Он закрыл дверь с той стороны уже давно, когда решил, что его правота важнее её чувств. Просто она нашла в себе силы уйти в мир, а он остался внутри своей «правоты», которая теперь душила его тишиной.
Марк сел на пол, прямо на безупречный паркет, и закрыл глаза. Впервые за всю жизнь он не нашел, что покритиковать в этой ситуации. Всё было именно так, как он устроил. Совершенно. Безмолвно. И абсолютно мертво.
За окном шумел город — огромный, неправильный, живой и грязный мир, в котором где-то смеялась женщина, однажды просто закрывшая дверь.
