«Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги» – урывками читал и наконец добил автобиографию Анатолия Мариенгофа. Мариенгоф – поэт-имажинист, друг Есенина – я не поклонник ни того, ни другого, а из литературных направлений того времени самым сильным, пожалуй, был акмеизм (Гумилёв, Мандельштам). Из футуристов отдаю уважение – Хлебникову, а предпочтение Маяковскому. Особняком от всех стоят наикрутейшие Ходасевич и Волошин. Из символистов - поздний Блок, и сейчас из ОБЭРИУТов я параллельно листаю Заболоцкого – это очень гениально.
Но вот рок-звезда Есенин никогда меня не вдохновлял. (Как и популярные Ахматова и Цветаева). Но сам Серебряный век – явление очень интересное, и интересно было взглянуть на него глазами Мариенгофа. До этого я читал воспоминания Вертинского, Гинзбург, ну а круче всех написал Катаев, «алмазный его венец» – гениальное произведение, в нём зашифрованными можно найти множество персонажей. (Есенин там Королевич, Маяковский – Командор, Олеша – Ключик и т.д.).
Но вернёмся к Мариенгофу. Его автобиография написана живым, оригинальным языком, в повествование вплетены остроумные диалоги. Вообще, творческая тусовка того времени была очень остроумна и характерна живостью ума – богатыри, не вы. («Конечно очень плохо играла Зинаида Райх. Это было ясно всем. Кроме Мейерхольда. Муж, как известно, всегда узнает последним».) Из книги можно узнать множество пикантных подробностей. Например, что Ленин терпеть не мог поэзию Маяковского, его творчество он называл тарабумбией и чепухой.
Отдельные главы, конечно же, отведена Есенину и его отношениям с Дункан, тут открывается секрет, что нашёл златовласый и голубоглазый поэт в «пожилой, отяжелевшей, но еще красивой женщине с искусно окрашенными волосами <…> с по-античному жирноватой спиной, с этой постаревшей модернизированной Венерой Милосской.»
Но ключевой трагедией, подшивающей всю книгу, стало самоубийство не друга-поэта, а единственного сына, который подавал очень большие надежды.
Отец, как видно по книге и произведениям , которые он написал после смерти сына, сдержал страшный удар судьбы. Возможно ему в этом помогло и творчество.
В книге есть и короткие стихи Мариенгофа, которые он читает Василию Ивановичу Качалову, актёру-легенде того времени. Качалов записывает за ним в свою книжечку. Я тоже записал одно стихотворение, актуальное и в сегодняшнее столетие:
«Наш век мне кажется смешным немножко, когда кончается бомбежка»
ЗАКЛАДКИ
«— Если толком разобраться во всем, что происходит, — продолжает Сергей Афанасьевич, — можно прийти к выводу, что большевики осуществляют великие идеи Платона и Аристотеля. «Все доходы граждан контролируются государством»… Так это же Платон!… «Граждане получают пищу в общественных столовых»… И это Платон! А в Фивах, как утверждает Аристотель, был закон, по которому никто не мог принимать участия в управлении государством, если в продолжение десяти лет не был свободен от занятия коммерческими делами… Разве не правильно? Какие же государственные деятели из купцов?»
«Если Станиславский был богом театра, то Мейерхольд его сатаной»
«Наш Рюрик пишет романы очень легко. Легко, как мочится»
«Есенин пленился не Айседорой Дункан, а ее мировой славой. Он и женился на ее славе, а не на ней — пожилой, отяжелевшей, но еще красивой женщине с искусно окрашенными волосами — в темно-темно-красный цвет.»
«Что же касается пятидесятилетней примерно красавицы с крашеными волосами и по-античному жирноватой спиной, так с ней, с этой постаревшей модернизированной Венерой Милосской (очень похожа), Есенину было противно есть даже «пищу богов», как он называл холодную баранину с горчицей и солью.»
«А самое страшное, что в трехспальную супружескую кровать карельской березы, под невесомое одеяло из гагачьего пуха он мог лечь только во хмелю — мутном и тяжелом.»
«Знаешь, Толя, сколько народу шло за гробом Стендаля? Четверо!… Александр Иванович Тургенев, Мериме и еще двое неизвестных.»