Бывают чувства, которые рождаются не из долгого узнавания, не из общих воспоминаний или пройденных вместе трудностей. Они возникают как спонтанный химический эксперимент, где в роли реагентов выступают соленая кожа, пьянящий запах жары и цветущих олеандров. Именно такой эксперимент поставили на себе Ольга и Марк, встретившись на парящей от зноя набережной в одном маленьких курортных городков.
Ольга приехала туда переживая развод, который оказался даже более грязным и изматывающим, чем сам брак. Ее бывший муж, Игорь, человек с внешностью благообразного адвоката и повадками уличного торгаша, умудрился превратить расставание в судебный базар, где каждая ложка, купленная вместе, становилась поводом для унизительных препирательств. Он врал с таким вдохновением, что, казалось, сам начинал верить в свои фантазии о скрытых счетах Ольги, ее мнимой неверности и тайных коварных планах. Он разливал эту ложь ядом в сердца общих знакомых, и Оля, устав отплевываться, просто сбежала. Купила горящую путевку, бросила чемодан в багажник такси и укатила на край света, в провинциальный южный городок.
Марк был здесь проездом. Не в его правилах было задерживаться надолго на одном месте. Он, программист, цифровой кочевник перемещался по миру с ноутбуком и парой джинсов, снимая жилье на месяцы и работая под шум чужого города за окном.
Этот город должен был стать лишь точкой на карте, тихим местом для завершения большого проекта. Он сидел за столиком кафе с видавшей виды пластиковой столешницей, потягивал сок и смотрел, как закат растекается по морю густой патокой. Взгляд его, обычно прикованный к экрану, был рассеян и пуст.
Ольга, проходя мимо, зацепилась каблуком за неровную плитку и едва не упала. Рюкзак Марка, стоявший рядом со стулом, принял на себя главный удар ее сумки. Что-то тяжелое внутри звякнуло.
– Ой, простите! – выдохнула она, уже по инерции извиняясь перед всем миром.
– Ничего страшного, – Марк обернулся. Его глаза, серые и спокойные встретились с ее взглядом. В них не было ни раздражения, ни навязчивого интереса. – В рюкзаке только техника, она переживет.
Так все и началось. Не с фразы «можно присесть?», а с молчаливого жеста – он подвинул свой стул, дав ей пространство, чтобы оправиться. Они говорили потом часами. Обо всем и ни о чем. О том, как пахнет море вечером, о глупости большинства туристических аттракционов, о книгах, которые читаешь не для ума, а для души. Говорили, избегая личного, как будто интуитивно чувствуя, что их настоящие жизни – это мины, на которые лучше не наступать. Эта осторожность создавала иллюзию безопасности, чистого листа.
Курортный роман – термин пошлый и заезженный, но он описывает ровно то, что произошло. Была магия, но действующая только в пределах городской черты. Они проводили дни вместе, купались ночью при луне, смеялись над нелепыми сувенирами, целовались в узких переулках. Интим случился на третий день, в номере Ольги, где натужно гудел кондиционер. И там, в этой прохладной полутьме, случилось неприятное. Резиновое изделие для предохранения купленное наспех в ларьке у пляжа, порвалось.
– Черт, – тихо выругался Марк, отстраняясь. – Прости. Я… я не думал, что такое бывает.
– Ничего, – автоматически ответила Ольга. – Все нормально.
Они больше не говорили об этом. Как не говорили и о том, что будет «после». Слово «после» было таким же чужим здесь, как зимнее пальто.
Расставаясь в аэропорту — его рейс был на час раньше ее — они обнялись так крепко, будто хотели впечатать силуэты друг в друга.
– Это было нереально круто, – сказал Марк, его губы коснулись ее виска.
– Да, – согласилась Ольга. – Спасибо.
– Будем общаться? – спросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная надежда.
– Конечно. Обязательно.
Они обменялись телефонами и всеми возможными мессенджерами. Первые две недели «после» были насыщены сообщениями. Смешные картинки, воспоминания.
Потом сообщения стали редеть. Не из-за ссоры или охлаждения. Просто бытовуха, о которой Ольга позже думала с горькой иронией, взяла свое. Его проект вошел в финальную стадию, начались ночные созвоны с заказчиками из другой временной зоны. У нее поиски нового себя в старом городе, бесконечные разбирательства с юристом по поводу развода.
Каждый погрузился в свою жизнь, как в густой, вязкий сироп. Писать «доброе утро» через десять часов разницы во времени становилось все сложнее. Их диалоги съежились до формальностей, а затем и вовсе ограничились лайками под фотографиями в соцсетях. Он лайкал ее снимки с новой выставки, она – его фото с вершины какой-то горы в стране, которую даже не могла найти на карте. Это был призрак общения, эхо, затихающее в пустоте.
Ольга старалась не думать о том вечере. Она сходила к врачу, получила рецепт на таблетки экстренной контрацепции, но так и не купила их. То ли малодушие, то ли странное чувство, что нужно отпустить ситуацию, взяло верх.
«Пронесет», — сказала она себе тогда.
Жизнь, казалось, возвращалась в колею. Она нашла новую работу, более интересную и оплачиваемую, чем предыдущая, наладила быт. Мысли о Марке возникали редко, теплым, но далеким воспоминанием.
Пока однажды утром ее не стошнило от запаха кофе, который она всегда обожала. Тест, купленный в ближайшей аптеке показал две жирные полоски быстрее, чем успела пройти контрольная минута. Ольга опустилась на край ванной и смотрела на полоски, с дикой паникой.
Аборт? Мысль даже не приходила. Не из-за моральных принципов, а из-го простого, животного ощущения: это ее. Ее выбор, ее тело, ее ответственность. Работа есть, квартира теперь окончательно ее после всех судов, поддержка родителей, пусть и не близкая эмоционально, но надежная.
Она родит! Это было единственное ясное решение в том хаосе, что начал бушевать у нее внутри следом за шоком.
А что насчет него? Марк. Папа...
Это слово звучало в мозгу абсурдно и нелепо. Какой он папа? Он приятная тень из отпуска, человек, с которым ее связывают несколько часов разницы и пара десятков пиксельных фотографий. Сказать ему? Голос здравого смысла, резкий и циничный, кричал: «Зачем? Он не поверит. Подумает, что ты его хочешь на деньги развести или на замужество. У него своя жизнь, свободная, красивая. Он пошлет тебя куда подальше и тебе будет в тысячу раз больнее, чем сейчас».
Но другой голос, тихий и упрямый, настаивал: «Он имеет право знать. Он был честным. Ты сама выбрала не пить таблетки. Ты несешь свой крест, но скрыть от него подло. Даже если он отвернется, ты сделаешь, что должно».
Она металась по квартире, бессмысленно переставляя вещи. Включила ноутбук, открыла его страницу. Новая фотография. Марк в какой-то хипстерской кофейне, улыбается. Он загорел, отрастил легкую щетину. Живет и совершенно не подозревает, что в двух с половиной тысячах километров от него женщина, с которой он провел десять дней, решает, сообщать ли ему, что он станет отцом.
Ольга взяла телефон. Пальцы сами набрали его номер. Она смотрела на экран, слушая длинные гудки, каждый из которых отдавался в виске пульсирующей болью. Могло быть три варианта: он не возьмет трубку; возьмет, и она сболтнет что-то невнятное и положит; возьмет, и она скажет.
Трубку сняли на четвертом гудке.
– Алло? – его голос был таким же, немного глуховатым из-за плохой связи, но живым и реальным. На заднем плане слышался шум улицы, чужой язык.
Ольга замолчала. Горло перехватило.
– Алло? Оля? Ты это? – в его голосе звучали ноты удивления и легкой тревоги. – Все в порядке?
– Марк, – выдавила она через силу. – Привет. Извини, что беспокою.
– Да ничего, как раз перерыв. Ты как? – он вроде искренне радовался, что слышит ее.
– Марк, мне нужно тебе кое-что сказать. – Она зажмурилась. – Я беременна. Ребенок твой.
В трубке замолчали. Марк молчал, может, пять секунд, но Оле эти секунды показались вечностью.
– Что? – металлическим голосом переспросил он. – Повтори.
– Я беременна. Мы с тобой… помнишь, тогда, в номере? Теперь вот результат. Четыре недели.
– Ты уверена? – спросил он, и в этом вопросе она услышала не заботу, а раздражение. – Что это точно от меня?
Ее будто окатили ледяной водой. Голос здравого смысла хихикнул у нее в голове: «А я тебе говорила».
– За последние четыре месяца у меня никого не было, Марк, – сказала она, ощущая, как нарастает внутри волна гнева. – До тебя был долгий развод. Так что да, уверена. Математика простая.
– Подожди, просто… это шок. Ты собираешься рожать? Ты уже решила?
– Да, решила. Аборт делать не буду. Сообщаю тебе, как отцу, просто для информации.
– Для информации… Ольга, мы знакомы десять дней. Десять! Мы живем в разных странах, у нас нет ничего общего!
– Теперь будет, – горько бросила она. – Общий ребенок. Я не требую от тебя ничего. Ни денег, ни участия. Я просто сказала, как есть.
– Ничего не требуешь? – он рассмеялся, но смех был нервный, срывающийся. – Ты только что перевернула всю мою жизнь вверх дном одним звонком! Для информации! А как я должен это переварить? Поверить на слово красивой девушке, с которой у меня был курортный роман, что я внезапно стану отцом?
– Я не прошу тебе верить на слово, – ее голос задрожал от ярости и обиды. – Если хочешь, сделаем тест на отцовство, когда родится. Он все покажет. А пока живи себе дальше. Фоткайся на фоне гор, развлекайся. Забудь.
– Не кричи на меня! – рявкнул он в ответ, и это был уже не тот спокойный Марк с набережной. Это был загнанный в угол зверь. – Ты приняла решение одна! Одна решила рожать! А теперь я виноват, что не прыгаю от радости? Ты подумала хоть секунду, как это для меня? У меня работа, контракты, я не могу вот так…
– Я и не прошу тебя ничего! – крикнула она. – Я сказала тебе правду, а ты уже решил, что я женщина легкого поведения, которая хочет тебя подцепить или денег срубить. Поздравляю, Марк. Очень приятно было узнать тебя с этой стороны.
– А с какой стороны ты хотела? Чтобы я сказал «ой, как здорово, сейчас прилечу»? Мы незнакомы по сути! Мы – красивое воспоминание, и все!
– Для тебя – да, – тихо сказала Ольга. – Для тебя воспоминание. Для меня теперь будущее. Ладно. Всего хорошего.
– Оля, подожди…
Но она уже положила трубку и сразу выключила телефон. Потом кинулась ничком на кровать и долго плакала от обиды.
Прошла неделя. Ольга жила как автомат: работа, дом. Она отключила все уведомления из соцсетей. Ей было все равно. Она строила в голове новую реальность: она, ребенок и никакого Марка. Он оказался именно таким, каким его рисовало самое дурное предчувствие – недоверчивым, эгоистичным. Но по своему он был прав, они и правда были незнакомцами.
Но однажды вечером, когда она разогревала ужин, в дверь позвонили. Настойчиво, не отрывая пальца от кнопки. Ольга вздрогнула, так как никого не ждала. Она подошла к глазку. На площадке, под тусклым светом лампочки, стоял Марк. Не загорелый и улыбчивый, как с фотографий, а бледный, помятый, с тенями под глазами. В руках он держал потертый рюкзак, тот самый, который когда-то спас ее от падения.
Ольга отступила от двери, чувствуя, как подкосились ноги. Звонок повторился.
– Оля, я знаю, что ты дома. Я видел свет. Открой, пожалуйста.
Она медленно, будто ступая на эшафот, повернула ключ и открыла дверь, не снимая цепочки.
– Что тебе? – спросила она ледяным тоном.
– Пусти, – сказал он. Голос у него был сломанный, хриплый. – Давай поговорим нормально.
– Ты все уже сказал.
– Нет, – он уперся ладонью в косяк. – Я летел с тремя пересадками, без сна, чтобы поговорить. Пусти.
Ольга, не понимая, что делает, щелкнула цепочкой и отступила вглубь прихожей. Он вошел, затворил за собой дверь.
– Ну? – скрестила она руки на груди, защитный жест.
Марк поставил рюкзак на пол и провел руками по лицу.
– Я скотина, – просто сказал он. – Эти дни… я сходил с ума. Я не поверил тебе сразу, искал подвох. – Он горько усмехнулся. – Я такой идиот. Я позвонил одному знакомому, который был там, в том городке, помнишь, бармена? Я выпытывал у него, не казалась ли ты… авантюристкой. Он назвал меня параноиком.
Ольга молчала.
– А потом, – продолжил Марк, глядя в стену, – я представил. Представил, что где-то есть женщина, которая носит моего ребенка. А я сказал ей, что она лгунья, что мы почти незнакомы. И эта мысль… она жрала меня изнутри. Я не мог работать, есть, спать. Я понял, что даже если это не мой ребенок, я уже не смогу жить, как прежде. Потому что я оказался трусом и скотом в по-настоящему сложной ситуации.
– Зачем ты прилетел? – спросила Ольга, и ее голос дрогнул.
– Чтобы посмотреть тебе в глаза и чтобы попросить прощения. Не за то, что не обрадовался – шок есть шок. А за то, как я это сделал. За свои слова. – Он поднял на нее глаза. – Я не прошу сразу быть семьей. Я не знаю, что такое семья, у меня ее не было. Я не знаю, как быть отцом. Но я хочу… попробовать. Узнать тебя настоящую. Не ту, что на курорте. Если, конечно, ты разрешишь.
Ольга смотрела на него. На этого изможденного, испуганного мужчину, который проехал полмира не для счастливой встречи, а для того, чтобы каяться. Злость и обида еще клокотали где-то внутри, но поверх них уже нарастало что-то другое – понимание? Жалость?
– Я не нуждаюсь в спасателе, Марк.
– Я и не спасатель. Я – трус, который пытается перестать им быть. – Он сделал шаг, но не приближаясь, держа дистанцию. – Дай шанс.. Нам и ему… – он неуверенно кивнул в сторону ее еще плоского живота, – … шанс знать, кто его отец.
Ольга отвернулась, подошла к окну. На улице зажигались фонари, обычная жизнь большого города шла своим чередом.
– Я не знаю, – честно сказала она. – Мне страшно и больно от твоих слов.
– Знаю и мне за это стыдно.
– Останься сегодня в гостинице. Приходи завтра утром на завтрак. – Она обернулась. – И мы… попробуем поговорить. Сначала просто поговорить. Обо всем.
На лице Марка, впервые за этот вечер, мелькнуло что-то похожее на надежду. Слабое, робкое.
– Спасибо, – выдохнул он.
– Я не прощаю тебя, – четко сказала Оля. – Но я готова слушать.
Он кивнул, поднял рюкзак и вышел в подъезд, тихо прикрыв за собой дверь. Ольга снова осталась одна. Но чувство одиночества куда-то ушло. Его место заняла тревожная надежда.
Они не стали парой в один момент. Не было сладких признаний и мгновенного исцеления. Завтрак на следующий день был напряженным и неловким.
Но они говорили. Он рассказал о своем детстве в интернатах, о страхе перед любыми обязательствами, о том, что его свобода была не романтичным выбором, а побегом. Она рассказала про Игоря, про его вранье, которое копилось годами, про чувство, что тебя годами используют.
Марк остался в городе. Снял крошечную квартиру-студию в двух станциях метро от нее. Он не лез с непрошеной заботой, но был рядом. Ходил с ней на УЗИ, когда она разрешила. Молча, затаив дыхание, смотрел на мерцающую точку на мониторе. Первый раз он расчувствовался именно там, в кабинете врача, отвернувшись к стене, чтобы она не видела.
Он учился. Учился спрашивать «как ты?» и действительно ждать ответа. Учился не бежать при первом же намеке на ссору. Он срывался, говорил, что не справляется, что хочет сбежать обратно в свою безопасную цифровую кочевую жизнь. Но он не сбегал.
Когда родился мальчик, его назвали Мироном. Тест на отцовство, который Оля настаивала сделать, хотя Марк уже и не требовал, показал вероятность 99,99%. Он посмотрел на бумажку и сказал: «Ну вот. Поздно сбегать».
Они не поженились, не стали жить вместе. Слишком много обид, слишком разная жизнь. Но они стали родителями Мирона. Немного странными, но настоящими. Марк работал удаленно, проводил с сыном много времени, пока Оля вышла из декрета. Они спорили о прививках, о педагогике, о тысяче мелочей. Иногда кричали друг на друга, выплескивая накопленную усталость.
Но когда трехлетний Мирон, разбив коленку на площадке, разрыдался, они бежали к нему вместе. И в эти секунды, стоя на коленях на песке, они поняли, что стали семьей. И пусть их свела случайность, а потом крик новорожденного. Иногда вот так рождается что-то настоящее.