Я жила в режиме «ничего страшного» годами. Это было универсальное заклинание. Оно подходило почти ко всему. Ничего страшного, что меня не слушают. Ничего страшного, что мне отвечают односложно. Ничего страшного, что мои слова не вызывают интереса. Ничего страшного, что я всё время чувствую себя лишней. Я произносила это даже тогда, когда внутри всё сжималось.
Я говорила себе, что не имею права жаловаться. Что есть люди, которым хуже. Что у меня всё «в целом нормально». Это «в целом» стало удобным прикрытием для постоянного внутреннего дискомфорта. Я будто всё время жила с камнем в обуви и убеждала себя, что так и надо ходить.
Проблема была в том, что этот камень никуда не девался. Он натирал. Он мешал. Он заставлял идти медленнее, осторожнее, с постоянной оглядкой. И со временем я перестала замечать саму боль - я просто привыкла к ней.
Я начала замечать, как часто я живу не из желания, а из обязанности. Обязанности быть терпеливой. Обязанности быть понимающей. Обязанности не расстраивать. Эти обязанности не были озвучены вслух, но они ощущались физически. В теле. В напряжённых плечах. В сжатой челюсти. В вечной усталости, которая не проходила даже после выходных.
Я просыпалась и уже была уставшей. Не потому что плохо спала. А потому что впереди был день, в котором снова нужно было быть аккуратной. Следить за интонациями. Подбирать слова. Сглаживать реакции. Я жила так, будто всё время нахожусь на тонком льду, и любое резкое движение может его проломить.
Я долго называла это любовью.
Мне казалось, что любить - это значит терпеть. Значит подстраиваться. Значит уступать. Я путала близость с привычкой, а безопасность - с отсутствием конфликтов. Я боялась любого напряжения, потому что оно казалось угрозой. И ради того, чтобы этого напряжения не было, я отказывалась от себя.
Когда я начала выходить из этого состояния, мир не стал сразу дружелюбным. Напротив. Он стал резче. Честнее. Люди реагировали на мои границы по-разному. Кто-то отступал. Кто-то злился. Кто-то пытался надавить. И каждый раз мне приходилось выдерживать это, не возвращаясь в старую роль.
Это было трудно.
Иногда я ловила себя на мысли, что раньше было проще. Не потому что было хорошо. А потому что было знакомо. Знакомая боль кажется менее страшной, чем неизвестная свобода. Я знала, как жить в постоянном напряжении. Я умела с этим справляться. А вот жить без него - этому нужно было учиться заново.
Я училась быть с собой в тишине. Без отвлечений. Без постоянного фона из дел и разговоров. Эта тишина сначала пугала. В ней поднимались мысли, которые я долго не хотела слышать. Вопросы, от которых я убегала. Чувства, которые я годами откладывала.
Я не всегда выдерживала. Иногда снова уходила в суету. В работу. В бессмысленные разговоры. В усталость. Но с каждым разом возвращаться в себя становилось чуть легче.
Я стала внимательнее к своим реакциям. Если рядом с человеком мне становилось тяжело, я больше не убеждала себя, что это временно. Если после разговора оставалось ощущение опустошения, я не искала оправданий. Я принимала это как сигнал.
Я поняла, что моё тело всегда знало правду. Я просто долго его не слушала.
Раньше я жила так, будто должна соответствовать. Теперь я живу так, будто имею право. Право быть не в форме. Право быть недовольной. Право быть уставшей. Право не объяснять.
Это не сделало мою жизнь идеальной. В ней всё ещё есть сложности. Есть сомнения. Есть одиночество. Но в ней больше нет постоянного ощущения, что со мной что-то не так.
Я больше не стараюсь быть понятной всем.
Не стараюсь быть удобной.
Не стараюсь заслужить внимание.
Я позволяю себе быть собой - даже если это кому-то не нравится.
И, возможно, самое важное, что я поняла за это время: жизнь начинается не тогда, когда всё становится хорошо. А тогда, когда ты перестаёшь делать вид, что тебе нормально, когда это не так.
Я больше не говорю «ничего страшного», когда мне больно.
Я называю вещи своими именами.
И в этом оказалось больше силы, чем во всех моих попытках быть правильной.