Она устроилась в кресло с отточенной грацией человека, привыкшего нравиться. Екатерина, 28 лет. С виду — собранный, даже безупречный проект взрослой жизни. А внутри — словно свалка декораций после громкой премьеры: все рухнуло, и среди этого хаоса она не могла найти не то что себя — даже простую инструкцию, как теперь дышать. Ее первый взгляд, быстрый и оценивающий, был обращен ко мне: «Со мной что-то не так, да?» Это был не вопрос, а констатация. Ее голос звучал ровно, но в нем стоял тот особый, тихий стыд, который возникает, когда умный, компетентный человек ловит себя на детской, позорной игре, в которую не может перестать играть.
«Я не люблю себя и не умею себя уважать». А история, которую она рассказала, была идеальной инструкцией по самоуничтожению. Идеальный, стабильный, любящий муж. И — параллельная жизнь. Сначала страстный, мучительный роман с коллегой («эйфория, но он не держал и не отпускал»). Потом, после разрыва, другая ловушка — забота друга, который «подсадил на себя вниманием», а затем резко отключился, оставив ее «лежать плачущей, чувствуя себя ненужным мусором».
«Я хочу исчезнуть», — сказала она. И добавила: «Но я понимаю, что ничего не изменится». В этой фразе — вся суть. Она уже была в аду, но этот ад был ей знаком, почти… уютен. Муж — ее тихая гавань, но в гавани не бушуют страсти, за которые так цепляется ее душа, изголодавшаяся по драме.
Психологически это классический сценарий «эмоциональных американских горок». Ее система отношений настроена на волну «притяжения-отвержения». Стабильная, предсказуемая любовь (мужа) мозг маркирует как «фоновый шум», не стоящий внимания. А вот эмоционально недоступные мужчины, дающие всплески нежности и ледяного безразличия, — это «наркотик». Они воссоздают знакомый с детства паттерн, где любовь — это нечто, что нужно заслужить, выстрадать и в итоге все равно потерять.
Мы пошли искать корень этого голода. На сеансе она увидела не сцены ужаса, а… теплые картинки. Бабушка, смотрящая с любовью. Она, десятилетняя, счастливая на день города с отцом. И тут же — образ льдины. Огромной, холодной, на которой она застряла лет в тринадцать.
«Эта льдина заставляла меня быть сильной», — сказала Екатерина. И это было ключом. Льдина — это панцирь ранней взрослости. В 14 лет у нее родился брат, и девочка стала второй мамой. Отец, пьющий, то пропадающий, то обрушивающий на нее свой гнев, был одновременно и объектом обожания («папина принцесса»), и источником боли. Ее детская роль — быть сильной, защищать (отца перед миром, маму от отца, брата от всего), контролировать хаос. Ее научили быть опорой, но отняли право на слабость. На льдине не раскиснешь. На льдине выживает только тот, кто не дает себе замерзнуть, постоянно двигаясь.
Вот и вся ее взрослая жизнь: чтобы не чувствовать леденящий холод той детской покинутости (папа то уходит, то возвращается злым), она сама создает себе эмоциональные бури. Роман с недоступным, болезненная связь с «заботливым» другом — это способ почувствовать жар страсти, ярость, боль. Любая яркая эмоция лучше, чем онемение – это жизнь, но в особом понимании. Это попытка растопить ту льдину изнутри, даже если для этого нужно поджечь себя.
Дальше был и другой образ. После слов воображаемого друга «Я скучаю по тебе» в груди появилось белое тепло. А потом — легкий шарик с крылышками как ангел.
И тут случился инсайт. Ее «я» — не только эта суровая девочка-воин на льдине. Ее «я» — и этот шарик. Легкое, нежное, ласковая девочка, которая просто хочет, чтобы ее как в детстве ловил с горки папа и говорил «я люблю тебя». Которая хочет, чтобы мама была просто рядом, а папа — крепким плечом. Котой надоело нести на себе всю ответственность за чужие жизни и чувства.
Сеанс закончился не стратегией «как полюбить себя». А простым, почти невыносимым для нее заданием. Разрешить себе быть слабой. Хоть на пять минут в день. Сказать мужу: «Обними, мне просто грустно». Не искать оправданий. Не создавать новых драм, чтобы объяснить свою боль. Просто принять заботу, которая уже есть. Слезть с вечного сиденья водителя, который мчит свою льдину по бурному морю, и сеть на пассажирское. Позволить кому-то другому порулить.
Кризис происходит, когда ваша «сильная женщина» устала тащить всё на себе, а ваша «маленькая девочка» требует наконец той любви, которую ей недодали. И она ищет её в искаженном виде — в повторении старой боли.
Любить себя — для нее сейчас не значит хвалить перед зеркалом. Это значит перестать морить себя голодом по настоящей близости, подсовывая вместо нее эмоциональный фастфуд в виде токсичных связей. Признать, что ее «ангел» имеет право на тихую, безопасную, скучную гавань. И что лед тает не от мимолетного пожара, а от постоянного тепла.
Выход — не в поиске нового мужчины. А в том, чтобы стать для себя той самой любящей, надежной и при этом устойчивой «родительской фигурой», которой вам не хватило. И позволить мужу занять место рядом с вами в этой новой, оттаявшей реальности.
Она вышла, держа в ладонях воображаемый шарик похожий на ангела - хрупкий, летучий, настоящий образ той части ее души, которую она так долго морозила, считая слабостью. Возможно, путь начинается с простого: перестать сжимать его, чтобы не лопнул, а позволить просто парить, хотя бы иногда.