Кира проснулась от толчка в бок. Не грубого, но настойчивого. Секунду она провела в сладком неведении, пытаясь уловить остатки сна, где она была на берегу океана, а не в душной спальне панельной девятиэтажки. Потом реальность обрушилась весом чужого локтя.
— Вставай. Шестой час. Через полчаса выезжаем, — голос Дениса был хриплым от утренней сухости и привычного раздражения. Он уже сидел на краю кровати, натягивая носки с дыркой на пятке. За окном был тот самый предрассветный сумрак, когда мир казался вымытым в серой акварели.
Кира приподнялась на локте. В горле стоял комок невысказанных слов, а в голове — туман жестокой усталости. В пятницу она закрыла квартальный отчет в офисе, просидев за ним до двух ночи. Суббота была единственным днем, когда можно было выдохнуть, досмотреть сон, валясь в постели до десяти.
— Куда выезжаем? — спросила она, уже зная ответ. Зная и ненавидя его всеми фибрами души.
— На дачу, куда же ещё, — Денис огрызнулся, не оборачиваясь. — Отец вчера звонил. Картошку окучить надо. И малина уже пошла, ягода осыпается. Мать одна не управится.
Мать. Отец. Дача. Эти слова давно слились в один сплошной кошмар, назойливый, как комариный писк. Шесть соток тотального контроля его родителей, где Кира имела статус вечной, бесплатной и немой рабочей силы. Каждые выходные. Без исключений. Без права на свою жизнь.
— Денис, я не поеду, — сказала она тихо, укладываясь обратно на подушку и натягивая одеяло на голову. В темноте под тканью пахло стиральным порошком и безнадегой. — Я смертельно устала. У меня спина болит. Я хочу просто лежать.
Кровать рядом с ней сильно пружинила — Денис вскочил. Он рванул одеяло с неё одним резким движением. Утренний холодок ударил по коже, покрытой мурашками.
— Хватит ныть! — его голос стал громче, резче. — У всех усталость! Я тоже пять дней вкалываю! А дел по хозяйству никто не отменял. Быстро вставай, чайник уже кипит.
Кира не двигалась. Она смотрела в потолок, на трещину, которая за год брака удлинилась ровно на пять миллиметров. Символично. Её терпение тоже было на исходе.
— Нет, — произнесла она четко. — Я не встану. Я не поеду собирать малину и окучивать твою картошку. Это твои родители. Это их дача. Пусть сами нанимают работника или заставляют твою сестру помогать. Я больше не батрак.
В комнате повисла тишина, густая и звенящая. Денис замер у комода, держа в руке свою застиранную рабочую футболку. Он медленно повернулся. Его лицо, обычно аморфное и сонное по утрам, исказилось от недоверия, переходящего в гнев.
— Ты что, серьезно? — он проговорил слова с придыханием, словно они были слишком тяжелы для произнесения. — Ты отказываешься помочь моим старикам?
— Я отказываюсь проживать свою единственную жизнь в качестве приложения к твоей семье, — Кира села, опершись спиной о холодную стенку. Её сердце колотилось где-то в районе горла, но голос, к её удивлению, был твердым. — За год я была у своих родителей всего один раз. На дне рождения мамы. Один раз, Денис! А на твоей даче — каждую субботу и воскресенье. Я не вижу друзей. Я не читаю книг. Я только копаю, полю, поливаю. Я так больше не могу.
Денис швырнул футболку на пол. Хлопок ткани о линолеум прозвучал как выстрел.
— Ах, вот как! — он заходил по комнате, его босые ступни шлепали по полу. — Не можешь! Родителям помочь не можешь! А на маникюр, я смотрю, силы находятся! На посиделки со своими подружками! Ты эгоистка, Кира! Поживи для других хоть раз!
— Для других? — она фыркнула. — Я год живу для других! Для твоей мамы, которая критикует, как я картошку чищу. Для твоего отца, который тычет пальцем, где не так грядка вскопана. Для тебя, который только командует! А для меня кто живет, Денис? Где моя жизнь в этом графике окучивания и прополки?
Он подошел к кровати так близко, что она почувствовала запах его нечищеных зубов.
— Твоя жизнь — это быть моей женой! — прошипел он, тыча пальцем в воздух перед её лицом. — А жена должна быть опорой! Помощницей! А не избалованной принцессой, которая от работы на свежем воздухе нос воротит! Встала, я сказал!
— Не встану, — Кира скрестила руки на груди. Это был детский жест, жест глухой защиты, но другого у неё не было. — И ты не заставишь.
Взгляд Дениса стал стеклянным, невидящим. Он так смотрел, когда был в ярости — будто переставал видеть в ней человека, а видел только помеху, непослушный механизм, который нужно силой вернуть в рабочее состояние.
Он наклонился, схватил её за запястья своими широкими, мозолистыми ладонями и рванул на себя, пытаясь стащить с кровати. Боль пронзила суставы. Кира вскрикнула, инстинктивно вырываясь, цепляясь ногами за спинку кровати.
— Пусти! Ты мне руку сломаешь!
— Сломаю — будешь знать! — он рычал, пытаясь пересилить её сопротивление. Его лицо было красным, на лбу вздулись вены. — Я тебя на дачу приволоку, хоть волоком! Перед отцом позориться не позволю!
Адреналин ударил в кровь. Киру охватила не просто злость, а слепая, животная ярость от этого унижения. Он таскал её как мешок! Она из последних сил дернулась на себя и лягнула его ногой по голени. Удар пришелся в кость. Денис ахнул от неожиданности и боли, на секунду ослабив хватку. Этого было достаточно. Кира вырвалась, откатилась к стене, поджав ноги, как загнанный зверек.
— Не подходи! — закричала она, хватая с тумбочки первую попавшуюся вещь — тяжелое стеклянное пресс-папье в виде шара. — Я брошу в тебя! Реально кину, если ты тронешь меня ещё раз!
Денис стоял, потирая голень. В его глазах бушевала буря. Шок от её сопротивления, боль, оскорбленное мужское достоинство — всё это слилось в один чудовищный коктейль ярости. Он не боялся пресс-папье. Он видел перед собой не вооруженную женщину, а мятежную собственность.
— Ты… ты мне ногу… — он задыхался. — Ты посмела меня ударить?
— А ты меня посмел таскать! — огрызнулась Кира, сжимая в ладони холодное стекло. Оно было её якорем в этом безумии.
Денис сделал шаг вперед. Его лицо исказила такая ненависть, что Кире стало физически плохо.
— Всё. Всё, тварь. Я тебе сейчас покажу, как жену воспитывают.
Он развернулся и вышел из комнаты. Не убежал. Вышел с такой ледяной решимостью, что стало страшнее, чем от его криков. Кира прислушалась. В коридоре послышались звуки — он что-то искал в прихожей. Звякнул металл. Её кровь застыла. Инструменты. Он пошел за инструментами.
Мысли понеслись вихрем. Вызов полиции? Телефон был в гостиной, на зарядке. Дверь? Он был между ней и выходом. Соседи? Стон и крики в этой старой хрущевке были нормой, никто никогда не приходил.
Он вернулся. В руках у него был не молоток и не топор. В руках у него были… наручники. Те самые, дешевые, стальные, которые он купил на каком-то сомнительном интернет-распродаже для «интимных игр», о которых она всегда с отвращением отмахивалась. В его загорелой, грубой руке они блестели зловещим, тусклым светом.
— Всё, игра окончена, — произнес он ледяным тоном, приближаясь к кровати. — Раз уж ты ведешь себя как преступница, будешь как преступница. Сначала на дачу. Потом разберемся.
Ужас сковал её так, что даже дыхание остановилось. Он не шутил. Он собирался надеть на неё наручники. Запереть. Вывезти за город как вещь. В глазах потемнело. Инстинкт самосохранения кричал громче разума.
Когда он наклонился, чтобы схватить её за ногу, Кира не стала целиться. Она зажмурилась и со всей силы, вложив в это движение всю свою накопившуюся за год боль, унижение и страх, швырнула тяжелый стеклянный шар.
Раздался не крик, а странный, глухой звук, как будто ударили по спелой тыкве. Потом грохот — это Денис, потеряв равновесие, рухнул на комод, снося на пол рамки с фотографиями и банку с мелочью. Наручники звякнули, откатились под кровать.
Кира открыла глаза. Денис лежал на боку, прислонившись к комоду. Из рассеченной брови по его виску струилась густая, темная кровь. Он смотрел на нее непонимающим, мутным взглядом, пытаясь сообразить, что произошло. Он был в сознании, но ошеломлен.
Она скатилась с кровати, обходя его стороной, стараясь не наступить в кровь, уже растекающуюся по светлому линолеуму. Ноги были ватными, в ушах звенело. Она выбежала в коридор, схватила со стула в прихожей свою сумочку и телефон. Не стала одеваться. Не стала обуваться. В одной ночнушке, босиком, она выскочила на лестничную площадку.
Холод бетона обжег ступни. Она побежала вниз, спотыкаясь, цепляясь за липкие перила. Пять этажей вниз по темной, вонючей лестнице казались бесконечным марафоном. За ней не было звуков погони.
Она вывалилась на улицу. Утро было свежим, влажным. Асфальт мокрый от росы. Она остановилась, судорожно глотая воздух, озираясь по сторонам, как дикое животное, вырвавшееся из клетки. Куда? Родители жили в другом конце города. Подруги… у всех свои семьи, свои утренние хлопоты.
Дрожащими пальцами она разблокировала телефон. Первый номер в избранном. Сестра. Аня.
— Кира? Что так рано? — сонный голос сестры был самым прекрасным звуком на свете.
— Ань… — голос Киры сломался в рыдании, которое она больше не могла сдержать. — Ань, он… он хотел надеть на меня наручники. Чтобы увезти на дачу. Я его… я его ударила. У меня кровь на полу. Я на улице, босая…
— Где ты? — голос сестры стал резким, собранным. — Адрес. Сейчас. Я выезжаю.
Через двадцать минут, которые показались вечностью, Кира сидела в теплой машине сестры, кутаясь в её спортивную куртку. Аня молча вела машину, лишь изредка бросая на сестру взгляды, полные боли и ярости. Она довезла её не к себе, а в круглосуточное кафе на окраине.
За столиком у окна, заказав два горячих капучино, они молчали. Кира смотрела на свои босые, грязные ноги, на засохшее пятно не её крови на подоле ночнушки. Потом подняла глаза на сестру.
— Что мне делать, Ань?
— Ничего, — тихо сказала Аня. — Больше ничего. Ты уже всё сделала. Ты спасла себя. Остальное — формальности.
Она вынула из сумки пачку влажных салфеток и протянула Кире.
— Протри ноги. А потом мы поедем, купим тебе нормальную одежду и обувь. А потом — к адвокату. У меня есть контакты.
— А если… если я его серьезно ударила? — прошептала Кира.
— Самооборона, — отрезала Аня. — Наручники в его руках — лучшее доказательство. Ты боялась за свою жизнь. И была права.
Кира кивнула, вытирая с ног уличную грязь. Каждая салфетка становилась черной. Она смотрела на эту грязь и думала, что именно так — грязно, больно, страшно — выглядит конец. И начало.
Через час, уже в новых джинсах, кроссовках и простой футболке, она стояла на пороге квартиры своих родителей. Мама открыла дверь, увидела её лицо, и всё поняла без слов. Она просто обняла дочь, прижала к себе, и Кира впервые за долгие месяцы разрешила себе полностью расслабиться и заплакать. Не от страха. От облегчения.
Её телефон лежал на тумбочке в гостиной и вибрировал без остановки. Десятки пропущенных звонков от Дениса, от его матери, от отца. Потом пошли сообщения. Сначала угрозы: «Ты ответишь!», «Я всё расскажу полиции!». Потом попытки манипуляции: «Кира, вернись, мы всё обсудим», «Мама плачет, из-за тебя у неё давление». Поток сменился на жалобный лепет: «Прости, я погорячился», «Наручники… это была шутка, ты не поняла», «Давай забудем».
Она не отвечала ни на одно. Она выпила мамин травяной чай, съела бутерброд и легла на диван в зале, под бабушкино лоскутное одеяло. И уснула глубоким, безмятежным сном, в котором не было ни картошки, ни наручников, ни его орущего лица.
А вечером, когда она проснулась, отец молча положил перед ней на стол распечатку. Контакты трех адвокатов по семейным делам. И свой старый, но надежный телефон.
— На, — сказал он хрипло. — Позвони. Выбирай любого. Я оплачу. И не бойся. Больше он тебя никогда не тронет.
Кира взяла телефон. Она смотрела на контакты, а за окном садилось солнце, окрашивая небо в мягкие персиковые тона. Она думала о том, что завтра, в воскресенье, ей не нужно будет вставать в шесть. Не нужно будет ехать на дачу. Не нужно будет бояться.
Она подняла глаза на родителей. На маму, которая резала на кухне овощи для ужина. На отца, который смотрел на неё с тихой, суровой поддержкой.
— Знаешь, пап, — сказала она тихо. — Я, кажется, впервые за год чувствую, что сегодня — действительно мой выходной.