Альберт Эйнштейн был номинирован на Нобелевскую премию по физике более 60 раз — с 1910 по 1922 год. Его выдвигали за фотоэлектрический эффект, броуновское движение, вклад в квантовую теорию излучения, знаменитое соотношение массы и энергии и, разумеется, за специальную и общую теорию относительности — вместе и по отдельности.
Среди номинаторов были крупнейшие физики эпохи: Макс Планк, Мария Кюри, Хендрик Лоренц, Нильс Бор. Тем показательнее, что премию за относительность он так и не получил.
Почему?
Для начала — из-за времени. Теория относительности появилась слишком рано. Она радикально ломала ньютоновскую картину мира, на которой держалась физика несколько столетий. Время переставало быть абсолютным, пространство — неизменным, а одновременность — очевидной. Для многих академиков это звучало не как физика, а как философия, замаскированная под формулы.
Вторая причина — требования Нобелевского комитета. Премию традиционно давали за открытия, подтверждённые прямым экспериментом. А относительность долго опиралась на мысленные эксперименты и логическую строгость, а не на лабораторные измерения. Принцип эквивалентности, лифт, искривление пространства — всё это выглядело убедительно на бумаге, но плохо укладывалось в привычный экспериментальный формат.
Даже знаменитые наблюдения солнечного затмения 1919 года, подтвердившие искривление света в гравитационном поле, не всех убедили. Часть академиков сочла результаты косвенными и зависящими от интерпретации.
Ситуацию усугублял человеческий фактор. Один из ключевых членов Нобелевского комитета — Олвар Гуллстранд, сам лауреат премии, — открыто выступал против теории относительности. Он называл её спекулятивной метафизикой и последовательно блокировал попытки наградить Эйнштейна именно за неё. Его влияние было настолько велико, что в 1921 году комитет предпочёл вообще не вручать премию никому, чем признать относительность.
Компромисс нашли год спустя. Эйнштейну присудили Нобелевскую премию 1921 года — но за объяснение фотоэлектрического эффекта. Это был «безопасный» выбор: эффект легко воспроизводился, измерялся и уже применялся на практике. Формально всё выглядело безупречно.
Так возник один из главных парадоксов истории науки. Человек, изменивший представления о пространстве, времени и гравитации, получил Нобеля за эффект, который помещался в лабораторный протокол.
Эйнштейн стал жертвой масштаба собственного открытия. Его теория меняла не отдельный раздел физики, а саму картину реальности. А за такое в начале XX века Нобелевскую премию ещё не умели давать.