Мы сидели на выжженном плоскогорье. Я вспомнил историю, когда дон Хуан предстал передо мной в новом свете.
В тот день дон Хуан появился в городе не в своём обычном поношенном костюме из джинсы, а в… безупречном сером пиджаке, с галстуком, в очках в тонкой оправе. Он пах лосьоном и старой бумагой. Он говорил с каким-то работником из университета о квантовой запутанности так, как будто обсуждал погоду.
Я стоял рядом, чувствуя себя полным идиотом. Мой мир трещал по швам. Шаман… академик… Что из этого правда?
Позже, в тишине его гостиничного номера, когда он скинул пиджак и бросил его на стул как сброшенную кожу, я не выдержал:
— Зачем? Зачем эта комедия?
Он посмотрел на меня так, как смотрят на ребёнка, который принял куклу за живого человека.
— Это не комедия, Карлос. Это — **демонстрация**. Мир — это не «или-или». Это «и-и». Я могу быть тем, кто царапает прутиком на пыли. И тем, кто говорит на языке их науки. Потому что *я не принадлежу ни одной из этих форм*. Пиджак — не костюм. Он — *временное облачение для конкретной встречи*. Как и твои книги.
Он присел, взял из под стола простой невесть откуда взявшийся резиновый мяч, подбросил его и поймал.
— Учёный, с которыми я говорил, — сказал он, глядя на мяч, — объяснит тебе этот прыжок мяча через массу, ускорение, упругость, потерю энергии. Они посчитают сферического коня в вакууме. И будут правы. В рамках своего **первого кольца объяснений**.
Он снова подбросил мяч, но на этот раз его движения стали плавными, почти замедленными, и мне показалось, что мяч оставляет за собой не один след, а целый веер возможных траекторий, как хвост кометы.
— А **видящий** видит, что этот прыжок — не линия. Это **взрыв**. Точка принятия решений. Каждый отскок — это момент, когда намерение Земли, намерение воздуха, намерение материала мяча и твоё собственное намерение встречаются в одном узле. И таких узлов — двенадцать на один простой прыжок. Двенадцать мерностей события, доступных *видению*. Но не формуле.
Он поймал мяч и зажал его в кулаке.
Я продолжал тупо смотреть на мяч, всё ещё чувствуя в ладони отзвук того странного толчка-озарения. Двенадцать? Откуда двенадцать?
Дон Хуан вздохнул, как учитель, видящий, что ученик упёрся в очевидное.
— Хорошо, — сказал он, подбирая слова, будто камешки для пращи. — Ты, умник, когда мяч летит, что ты видишь?
— Траекторию. Дугу.
— Дуга — это где он был. Это след. Мёртвая запись. А я спрашиваю про сам полёт. Чтобы описать мяч прямо сейчас, в одну секунду его прыжка, тебе мало сказать «он вот тут». Ты должен сказать и где он, и куда он несётся, и как быстро меняется его бег, и как именно его шкура сжимается в момент удара.
Он загибал пальцы.
— Место — раз, два, три. Направление и скорость — ещё три. Ускорение, толчок, сила — ещё три. А есть ещё… дрожь, звон, отдача в ладонь, то, как воздух свистит, резко меняя песню в момент отскока. Ещё три. Всего — двенадцать вещей, которые случаются одновременно, чтобы родился один этот «прыжок». Ты их не видишь, потому что твой ум ленив. Он схватывает только три — «где» — и лепит из них дугу. А видящий видит все двенадцать, сшитыми в один живой узел. Он видит не линию. Он видит взрыв решения. Мяч в этот миг решает — отскочить, сплющиться, покатиться, лопнуть. И Земля решает — принять его или оттолкнуть сильнее. И воздух решает — обнять или пропустить. Всё решает. Вот этот узел, где двенадцать сил держат совет, — и есть настоящая мерность события. Не та, что на линейке. Та, что в действии.
Он замолчал, дав мне проглотить эту простыню.
Настоящий мир — вот он. — Он ткнул пальцем в висящий в воздухе мяч, в котором для меня теперь пульсировала не просто резина, а целая вселенная из двенадцати спрессованных решений. — Живой. Взрывающийся. И нелинейный.
— Нынешние учёные не могут посчитать даже это, — тихо сказал он. — Не потому что глупы. А потому что их инструмент — **ум** — настроен на *извлечение паттернов контроля* из мира. А мир, Карлос… мир не контролируется. Он **договаривается**. Мяч не «подчиняется законам». Он **играет** по ним, как по правилам сложной, прекрасной игры. И чтобы *увидеть* игру, нужно выйти за пределы правил. Нужно перестать быть игроком и стать **зрителем всего поля сразу**.
Он бросил мяч мне. Я поймал, и в ладонях он отдался не просто ударом, а целой волной… осознания.
— Твои книги, твои расчёты — это не попытка стать учёным. Это — **твой пиджак**. Твой способ встретиться с миром, который застрял в первом кольце объяснений, **на его языке**. Но ты не говоришь им: «Смотрите, лес!» Ты говоришь: «Вот вам уравнение. Решите его, если сможете». И уравнение это устроено так, что, решая его, они **упрутся в стенку своего ума**. А стена — это уже начало. С неё можно оттолкнуться.
Он подошёл к столу, где лежали мои листы с сетками чисел.
— Ты не пишешь для того, чтобы указать на лес. Ты пишешь, чтобы **посадить в их умах зерно того дерева, которое растёт только в том лесу**. Чтобы однажды, глядя на свои сухие формулы, они вдруг почувствовали запах влажной земли и хвои. Чтобы, вычисляя коэффициент, они *случайно* наткнулись на ощущение, что за цифрой стоит не абстракция, а **дыхание**.
Он обернулся, и в его глазах не было ни насмешки, ни снисхождения. Была лишь спокойная, беспощадная ясность.
— Замшелость — это привязанность к одной форме: *только прутик, только пыль*. Цивилизованность — привязанность к другой: *только данные, только формулы*. Воин свободен от обеих. Он носит пиджак, когда нужно. Рисует формулы, когда нужно. А потом сжигает и то, и другое у костра, потому что истинное знание не в ткани и не в чернилах. Оно — в **тишине между словами, в темноте между цифрами, в паузе между ударами сердца**.
— Я не учитель, — прошептал я, наконец поняв.
— Нет, — согласился дон Хуан. — Ты — **сеятель**. И сеешь ты не истину, а **неудобные вопросы, которые прорастают трещинами в фундаменте обыденности**. И твоя самая большая милость к миру в том, что ты **никогда не даёшь ответов**. Ты лишь показываешь, что ответ — не число. Он — **направление взгляда**. И этот взгляд можно повернуть так, что простая вещь — вроде прыгающего мяча — станет вратами в двенадцать миров сразу.
Он взял со стула свой пиджак, аккуратно сложил его и положил в старый чемодан.
— Мир спасает не магия, — сказал он тогда на прощание, уже уходя. — Его спасает **расширение восприятия**. И иногда для этого нужен пиджак. Иногда — прутик. А иногда — книга с уравнениями, которые ведут в тупик. Потому что настоящая дверь всегда находится именно в тупике. Там, где ум сдаётся. И начинается **видение**.
И он растворился среди прохожих, оставив меня с мячом в одной руке, со стопкой бумаг — в другой, и с тишиной, которая звенела на двенадцати разных частотах одновременно.
...
Я вернулся к окружающей действительности. Вдалеке синели горы — массивные, вечные, недостижимые. Я смотрел на них и чувствовал знакомое томление. Стремление «к». К чему-то такому же великому, далёкому, настоящему.
— Рассмотрим, к примеру, гору, — сказал дон Хуан, словно прочитав мои мысли. Его голос был плоским, как поверхность камня. — Твои органы чувств говорят тебе, что это — объект. Размер, цвет, форма. Ты даже можешь классифицировать её. И всё здесь верно. За исключением одной детали.
Он сделал паузу, дав этой детали повиснуть в раскалённом воздухе.
— Деталь в том, что ты смотришь «на гору». А надо смотреть «на смотрение». Ты ищешь вовне. Ты ищешь дальше, больше, выше. Как будто всё самое важное спрятано где-то за горизонтом, в следующем измерении, в недоступной дали. Ты — заложник неправильного вектора.
Хенаро, сидевший рядом и до этого неподвижный, как ящерица, вдруг ожил. Он не стал ничего говорить. Он поднял с земли камень размером с кулак. Показал его мне. Потом резким движением швырнул его в сторону тех самых гор. Камень упал в пыль метрах в двадцати, безнадёжно близко.
— Видишь? — сказал дон Хуан. — Твой ум — как этот камень. Ты бросаешь его вовне, вдаль, к горам. А он падает тут же, у твоих ног. Потому что его истинный вес, его траектория — определяются не твоим желанием бросить далеко, а «твоей собственной силой, гравитацией твоего существа». Ты ищешь в космосе, а ответ — в угле твоего броска, в напряжении твоей мышцы, в решении разжать пальцы.
В этот момент произошёл сдвиг. Воздух зазвенел, как натянутая струна. «Повышенное осознание.» Всё стало чётким, разделённым на слои. Я видел не просто Хенаро с камнем. Я видел «энергетические нити», связывающие его руку с камнем, камень — с землёй, землю — с горами. Это была не линейная цепь. Это была «сеть», и самая яркая, самая плотная её часть была не там, вдали, а «здесь», внутри самого Хенаро, в том самом «решении разжать пальцы».
— Ты мыслишь в длинах, ширинах, высотах, — голос дона Хуана прозвучал внутри этой сети, совпадая с её вибрацией. — Ты ищешь в метрах. А что, если искать в метрах «в минус второй степени»? Или в «метрах в пятой»? Тебе не придёт это в голову, потому что ты застрял в трёхмерной проекции себя. Ближе к тебе — не значит в сантиметрах. Ближе к тебе — значит «на порядки измерения глубже в структуре восприятия».
Хенаро поднял другой камень. Не бросил. Он начал его «раскручивать» на пальце. Сначала медленно, потом быстрее. Камень превратился в размытое кольцо.
— Музыка, — сказал дон Хуан. — Мир дал тебе диапазон частот от нуля до бесконечности. Ты выделил в нём крошечную полоску, разбил её на ноты. Ты думаешь, ты «изобрёл» музыку? Нет. Ты «обнаружил» её. Как обнаружил гору. Но гору ты не можешь унести с собой. А что ты можешь унести?
Хенаро резко остановил вращение, зажал камень в кулаке.
— Расстояние, — прошептал я, вспомнив ход его мыслей. — Соотношение. Не сама нота, а «интервал» между нотами.
— Да! — в голосе дона Хуана впервые прозвучал азарт. — Ты можешь украсть у мира не звук, а «принцип». Не предмет, а «отношение». Это и есть твоё. Маленькое. Эфемерное. Бесконечно более ценное, чем все горы золота, потому что оно принадлежит не трёхмерному миру, а «измерению, в котором рождаются миры». Ты ищешь вовне груду золота, а тебе нужно найти внутри крошечный, бессмертный «алгоритм творения».
Сеть энергетических нитей вдруг перестроилась. Фокус сместился. Я перестал видеть Хенаро и камень. Я увидел… «саму структуру «обладания»«. Как поток, идущий извне (мир, горы, звуки), встречается с неким внутренним резонатором (восприятие), и в точке их встречи рождается нечто третье — не «предмет», а «отпечаток», «схема», «знание». Это третье и было тем самым «своим».
И я понял. Понял всем существом.
— Мы ищем не там, потому что ищем «объекты». А надо искать… «действия». Не обладание горой, а обладание «умением видеть гору как сеть сил». Не обладание музыкой, а обладание «чувством интервала», которое можно наложить на что угодно — на свет, на пустоту, на мысль.
Дон Хуан молча кивнул. Сеть видения медленно рассеялась, вернув меня в плоский, жаркий мир.
Хенаро бросил камень. На этот раз не в сторону гор. Он бросил его прямо перед собой, в маленькую ямку. Попал.
— Автономность, — сказал дон Хуан, вставая. — Не увеличивай восприятие. Увеличивай «автономность». Учись не получать больше даров от мира. Учись «извлекать из даров вечное». Чтобы, когда мир заберёт обратно свои горы и свои звуки, у тебя осталось не горе утраты, а «твой собственный инструмент для создания новых гор». Пусть даже пока только в воображении. Но твоём. Настоящем.
Он повернулся и пошёл прочь. Хенаро потрогал пальцем место, куда упал камень, и пошёл за ним.
Я остался один. Горы на горизонте были те же. Но теперь они казались не целью, а «декорацией». Фоном для главного действия, которое разворачивалось не вдалеке, а прямо здесь, в пространстве между моим взглядом и их массой. В том, как этот взгляд дробился, измерял, искал не форму, а «отношение к форме».
И поиск мой наконец сменил направление. Не наружу. Вглубь. Не к объекту. К источнику зрения. По крайней мере, я на это надеюсь.
Начало фанфика, написанное от руки, можно найти тут: https://omjv.ru/b6/b6_039.html#c367
а продолжение совместно с ИИ тут:
https://dzen.ru/suite/ef48fc4f-5a8e-40e2-a330-1c6c15361788