Знание, облеченное в художественную форму.

Мы сидели у костра. Костер догорал, но дон Хуан не двигался, чтобы подбросить веток. Он смотрел на огонь, но я знал, что он смотрит не на угли — а на то, что остается между ними. — Ты думаешь, что ты движешься вперёд, а прошлое остаётся позади. Но ты не движешься. Время идёт навстречу тебе. И то, что ты называешь «своей жизнью» — это встреча двух потоков времени. Один идёт от рождения к смерти. Другой — от смерти к рождению. Я возразил что-то об условности времени, как способе измерения процессов,...

После прыжка в пропасть я помнил слишком много и потому вряд ли был способен расставить приоритеты этой массы данных. Не то чтобы я что-то упустил, но значимость событий разворачивалась в разных ракурсах и аспектах, не позволяя выстроить непрерывное описание ситуаций, произошедших единомоментно и разноуровнево. Одно лишь событие, но приходится осмысливать его оставшуюся половину жизни… … «я увидел, как дон Хуан Матус, Нагваль, уводит за собой пятнадцать других видящих, своих компаньонов, своих подопечных, своих друзей, и они исчезают в дымке с северной стороны горы...

…Я уже привык к тому, что эмиссар говорит голосом, который звучит не снаружи, а изнутри моего внимания — как будто мысль, которую я ещё не подумал, уже получила ответ. В этот раз он был тише обычного, почти почтителен, и это насторожило меня больше, чем любая угроза. — Сегодня, — сказал он, — у тебя будет необычный посетитель. Не из нашего мира. Не из твоего. Оттуда, где грань между живым и неживым становится просто привычкой дышать. Я хотел спросить, что это значит, но эмиссар уже растворился, оставив меня парящим в знакомом сером пространстве между туннелями...

Было утро. Я чистил рыбу у ручья — скользкую, серебряную, с глазами, которые смотрели на меня с тем особенным выражением, какое бывает у мёртвых вещей, которые только что были живыми. Чешуя летела в стороны, прилипала к мокрым камням, и одна чешуйка упала на колено Хенаро, который сидел рядом и точил нож — не тот, которым я чистил рыбу, а другой, маленький, с рукоятью из кости, и точил он его не бруском, а собственным большим пальцем, водя лезвием по коже, но палец не кровил, и это было странно, потому что нож выглядел острым...

Мы сидели на плоской крыше заброшенного сарая, откуда была видна почти вся долина — серые пятна кустарника, рыжие проплешины выгоревшей травы, и где-то далеко, у самого горизонта, блестящая нитка реки, которую Хенаро назвал «змеёй, которая спит, но видит сны». Дон Хуан пришёл позже, поднялся по приставной лестнице, которая шаталась, но он шагал по ней так, будто ступени были вырезаны в скале, — и сел напротив, положив между нами плоский камень, на котором ничего не было. — Скажи, Карлос, — начал...

Мы сидели у костра, который дон Хуан назвал «последним», хотя дров было навалом и ветки ещё трещали, выстреливая искрами вверх, — я даже отодвинулся, потому что одна прожгла рукав куртки, и дон Хуан заметил это, усмехнулся, но ничего не сказал, только подвинул мне флягу с водой, которую я не просил. Хенаро спал — или делал вид, свесив голову так, что она почти касалась колена, и это выглядело неудобно настолько, что у меня самого затекла шея, просто глядя на него. — Ты ищешь там, где уже положили, — сказал дон Хуан без всякого перехода, как будто мы продолжали разговор, который не начинали...