Офис страховой компании «Феникс», занимавший два этажа в стеклянной коробке бизнес-центра «Меркурий», жил своей размеренной, слегка сонной жизнью. Звонки клиентов, монотонное постукивание клавиатур, шелест бумаг, запах дешёвого кофе из автомата и вечно чуть затхлый воздух кондиционеров — всё это сливалось в знакомый, предсказуемый фон. Непредсказуемым в этом мире был, пожалуй, только общий холодильник на крошечной кухоньке возле лифтовой шахты. Это старое, поскрипывающее дверцей устройство цвета слоновой кости было местом силы, источником мелких конфликтов и загадок. Кто не помыл чашку? Чьи заплесневелые йогурты занимают полку второй месяц? И, конечно, классика жанра — таинственные исчезновения еды.
Но с Глебом, молчаливым программистом из отдела обработки данных, творилось нечто выходящее за рамки обычного офисного хамства. Пропадали именно его обеды. Не всегда, но с пугающей регулярностью — раз или два в неделю. И пропадали странно. Глеб был человеком скромным, даже аскетичным. Его обед обычно представлял собой два аккуратных бутерброда: на чёрном хлебе, с тонким слоем сливочного масла, ломтиком отварной говядины или сыра, иногда листиком салата. Он заворачивал их в пергаментную бумагу и клал на среднюю полку холодильника в прозрачном ланч-боксе с синей крышкой.
А на следующий день, открыв коробку, он обнаруживал… пустоту. Вернее, не совсем пустоту. На дне иногда оставались мелкие крошки хлеба, пара зёрен соли, как будто еду не просто украли, а съели на месте, торопливо и неаккуратно. Сама коробка никогда не пропадала, её просто оставляли пустой. Однажды пропал даже яблочный пирог, который Глеб испёк на выходных и принёс угостить отдел. Пропал целиком, вместе с бумажной тарелкой. Это уже было наглостью.
— Опять? — спросила его как-то утром Марина, бухгалтер с тридцатилетним стажем, застав Глеба, печально созерцающего пустой ланч-бокс. — Ну что за безобразие! Неужели нельзя поймать этого хама?
— Кого ловить? — беззвучно вздохнул Глеб. — Холодильник общий. Ключ от кухни есть у всех. Даже у уборщицы. И камер там нет.
— Это же надо, такому скромному человеку, как ты, пакостит кто-то! — возмутилась Марина. — Может, Аркадий Павлович? Он у нас известный обжора. Помнишь, как он полкило колбасы сотрудницы из отдела кадров за один присест употребил?
Аркадий Павлович, начальник отдела развития, человек внушительных габаритов и аппетита, был главным подозреваемым в глазах коллектива. Но прямых доказательств не было.
Глеб отмахивался. Он ненавидел конфликты. Пропажа еды была неприятна, но тратить нервы на выяснение отношений он не хотел. Он просто начал носить еду в термосе, оставляя его на своём столе. Но через неделю термос… тоже оказался пустым. Причём стоял на том же месте. Это было уже странно и немного жутко.
Именно тогда в разговор вмешался Виктор, коллега Глеба, любитель острых ощущений и криминальных сериалов.
— Брось ты терпеть, Глеб! — сказал он, закуривая на пожарном выходе. — Это же вызов! Натуральный вызов тебе, как мужчине! Надо ловушку ставить. Классику жанра. Перчик. Такой, чтобы у вора глаза на лоб полезли и он на всю жизнь запомнил, что чужая снедь — не твоя.
— Какое наказание, какие перцы… — устало пробормотал Глеб. — Я просто хочу спокойно поесть.
— Вот и я о том же! — воодушевился Виктор. — Ты его проучишь — он отстанет. Всех проучишь, если это, к примеру, целая банда холодильниковых мародёров! У меня есть то, что надо.
Виктор был завсегдатаем всяческих гастрономических фестивалей и знатоком экзотических специй. На следующий день он принёс на работу маленький, вощёный бумажный пакетик. Из него он извлёк стручок. Небольшой, сморщенный, насыщенного кроваво-красного цвета, который отливал каким-то неестественным, будто флуоресцентным, блеском даже в тусклом свете офисных ламп.
— Знакомься, — торжественно произнёс Виктор. — «Пламя Самотлора». Легенда среди перцев. Его выращивают где-то на заброшенных нефтяных вышках, говорят, на земле, пропитанной чем-то нехорошим. Острота — за гранью разумного. Один стручок может заправить котёл борща на роту солдат. А если съесть так… — он многозначительно поднял бровь.
Глеб скептически посмотрел на стручок. Идея казалась ему глупой и детской.
— И что, мне надо сделать бутерброд с этим… пламенем?
— Именно! — Виктор похлопал его по плечу. — Сделай свой обычный бутерброд. Но внутрь, под мясо, тоненько нарежь этот красавчик. Немного, полсантиметра. Этого хватит, чтобы у ворюги на полчаса отключилось всё, кроме чувства собственной глупости и адской жары во чреве. А мы будем наблюдать. Завтра утром у нас будет спектакль.
Глеб, движимый скорее любопытством и желанием прекратить этот абсурд, чем жаждой мести, согласился. Вечером он, как всегда, сделал два бутерброда. На один из них, под ломтик говядины, он положил тончайший, почти прозрачный кружок зловещего красного перца. Бутерброды он аккуратно завернул в бумагу, положил в свой синий ланч-бокс и убрал в холодильник на привычное место. На сей раз он даже не стал особо скрывать коробку.
Ночь прошла в ожидании. Глеб плохо спал, представляя, как кто-то — возможно, тучный Аркадий Павлович — в предрассветной тишине офиса жуёт его бутерброд и вдруг заходится в немом крике, хватаясь за горло.
Утро началось как обычно. Глеб пришёл одним из первых. На кухне пахло свежесваренным кофе — его сварила Марина. Глеб с замиранием сердца подошёл к холодильнику. Его ланч-бокс стоял на месте. Он взял его, почувствовав, что он… лёгкий. Слишком лёгкий. Он открыл крышку.
Бутерброды исчезли. Оба. На дне коробки лежали крошки. И… один целый, нетронутый стручок перца «Пламя Самотлора». Он лежал посреди коробки, сверкая своим зловещим красным цветом, будто глаз какого-то тёмного божества. Глеб остолбенел. Перчик должен был быть в бутерброде. Его съели бы вместе с ним. Как он мог оказаться здесь, целый и невредимый?
В этот момент в кухню, громко разговаривая по телефону, ввалился Аркадий Павлович.
— Да, дорогой, договор будет готов сегодня! — гремел он. — Ага… Что? Не может быть! — его лицо вдруг исказилось гримасой боли. Он побледнел, схватился за живот. Телефон выпал из его руки на линолеум с глухим стуком. — Ой… мать честная… что это…
Он закашлялся, из глаз брызнули слёзы. Он тяжело дышал, обхватив себя за середину.
— Воды… — прохрипел он. — Что-то… с обедом вчерашним… видимо, не то съел…
Марина, стоявшая рядом, ахнула и бросилась к кулеру. Поднялась суматоха. Кто-то вызвал скорую. Аркадия Павловича, корчащегося от спазмов в животе, усадили на стул. Он жаловался на жжение, тошноту, головокружение.
— Да что же это такое? — причитала Марина. — Аркадий Павлович, вы что, опять чужое ели?
Тот лишь стонал в ответ, не в силах говорить.
Глеб стоял в стороне, сжимая в руке ланч-бокс с таинственным перцем внутри. Сердце его бешено колотилось. Логика говорила: вот он, вор. Съел бутерброд с перцем, отравился. Но… перчик лежал тут. Целый. Значит, бутерброд был без перца? Но он же сам его клал! Или вор выковырял перец прежде, чем съесть? Зачем?
Скорая забрала Аркадия Павловича. В офисе воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь шёпотом.
— Ну, Глеб, — подошёл к нему Виктор, бледный и потрясённый. — Кажется, мы его убили твоим бутербродом.
— Но перец… — Глеб показал ему содержимое коробки. — Он тут. Целый.
Виктор уставился на стручок, будто увидел привидение.
— Это… это невозможно. Я сам видел, как ты его резал.
— И я видел, как клал, — тихо сказал Глеб. — Значит, он его вынул. И съел бутерброд без перца. Но тогда от чего ему стало плохо?
Весть о происшествии разнеслась по офису со скоростью света. К Глебу подходили, задавали вопросы, смотрели с неодобрением, хотя и вины его не доказывали. Он чувствовал себя паршиво. Хотел проучить вора, а не отправлять человека в больницу. Даже если это был Аркадий Павлович.
Врачи диагностировали сильное пищевое отравление неизвестной этиологии. Состояние Аркадия Павловича было стабильно тяжёлым, но не критическим. К вечеру того же дня, когда офис почти опустел, Глеб остался дописывать отчёт. Вдруг он услышал лёгкий, едва уловимый звук на кухне. Как будто кто-то открывает дверцу холодильника.
Он замер. Все должны были разойтись. Медленно, на цыпочках, он подошёл к стеклянной перегородке, отделявшей кухню от общего зала. И увидел.
Дверца холодильника была открыта. Внутри горел свет. Но там никого не было. Видна была только полка с продуктами. И тут… ломтик сыра в открытой упаковке на верхней полке дёрнулся и исчез. Прямо в воздухе. Беззвучно. Затем так же бесшумно исчез йогурт с нижней полки. И банка с оливками. Продукты просто растворялись в пустоте, будто их проглатывала сама тень.
Глеб, затаив дыхание, прижался к стене. В голове стучало: «Это не человек. Это не человек». Он вспомнил крошки в своей коробке, пропавший пирог, термос… всё это было слишком аккуратно для человеческой кражи и слишком бесследно.
И тогда он увидел ЕГО. Сначала как лёгкую рябь в воздухе, мерцание, похожее на марево над асфальтом в жару. Потом контуры стали плотнее. Это была неясная, бесформенная масса, немного похожая на крупную, раздутую каплю темноты. Она висела перед открытой дверцей холодильника, и из её середины, словно из воронки, в неё втягивались продукты. У существа не было ни глаз, ни рта, но Глеб чувствовал на себе его внимание. Оно знало, что его видят.
Существо дёрнулось и поплыло, вернее, просочилось сквозь воздух, прямо на него. Глеб отпрянул, споткнулся о стул и упал. Холодная, липкая волна страха накатила на него. Существо зависло над ним, и Глебу почудился тихий, множественный шёпот, как шелест множества голодных гусениц: «Еды… еды… голод… вечный голод…»
Он зажмурился, ожидая конца. Но вместо атаки почувствовал, как мимо него пронеслось дуновение ледяного ветра, и существо метнулось обратно на кухню — к ланч-боксу, который Глеб в суматохе оставил на столе. Оно обволокло коробку своей тёмной массой. И тут ярко-красный стручок перца «Пламя Самотлора» засветился изнутри, как раскалённый уголь. Раздался тихий, но пронзительный шипящий звук, будто вода попала на раскалённую сковороду. Существо дёрнулось, отпрянуло, его контуры заколебались, стали прозрачнее. Оно издало звук, похожий на визг разрываемой ткани, и стремительно растворилось в воздухе, будто его испарили. На столе остался только ланч-бокс и лежащий рядом стручок перца, который теперь потускнел, сморщился ещё сильнее и почернел на кончике, будто обгорев.
Глеб лежал на полу, не в силах пошевелиться, осмысливая увиденное. Призрак. Голодный призрак, обитающий в офисе. Он воровал еду. А бутерброды Глеба… они были самыми простыми, самыми «чистыми», без сильных запахов и сложных вкусов. Может, они лучше всего подходили для этой… сущности. А Аркадий Павлович… он, наверное, просто съел вчера что-то несвежее из своего же запаса, а совпадение во времени выглядело как улика.
На следующий день Аркадий Павлович вернулся из больницы, бледный, похудевший, но живой. Он собрал отдел и, кашлянув, сказал:
— Коллеги, я должен извиниться. Врачи сказали, что отравился я вчера явно не офисной едой. Видимо, та шаурма, которую я купил вечером у метро, была не первой свежести. А насчёт… пропаж еды. — он тяжело вздохнул. — Я, признаюсь, иногда мог взять чей-то йогурт, если свой забывал. Но бутерброды Глеба я не трогал. Клянусь. Это ниже моего достоинства — у скромного человека обед воровать.
В офисе повисло неловкое молчание. Глеб видел, что Аркадий Павлович говорит искренне. Он был обжорой, но не вором.
— Всё в порядке, Аркадий Павлович, — тихо сказал Глеб. — Я верю вам. И… я надеюсь, вы поправитесь.
После собрания Глеб отозвал Виктора в сторонку и вкратце, опуская самые жуткие детали, рассказал, что видел.
— Голодный дух… — задумчиво прошептал Виктор. — Такое бывает в старых зданиях, где люди забывают об умерших, не подносят им пищи. Он ищет пропитание. А твои бутерброды… они самые простые, как раз поминальная еда часто такой и бывает — хлеб, соль, кусочек мяса. Он к ним и привязался.
— И что теперь делать? — спросил Глеб.
— Надо его… умилостивить, что ли? — предположил Виктор. — Оставить ему еду специально. Но не просто так. С ритуалом. Чтобы он насытился и ушёл.
В тот же день, после работы, когда офис опустел, они вдвоем остались. Глеб, следуя странным инструкциям Виктора, вычитанным когда-то в книге по городскому фольклору, положил на маленькую тарелочку кусок чёрного хлеба, щепотку соли и ломтик варёного мяса. Поставил тарелочку в угол кухни, у мусорного ведра.
— Для тех, кто в пути, для тех, кто забыт, — прошептал Виктор. — Прими и уйди с миром. Места тебе здесь больше нет.
Они выключили свет и ушли. Больше ни Глеб, ни кто-либо другой в офисе никогда не теряли свою еду. А в углу кухни, возле мусорного ведра, иногда по утрам находили пустую тарелку с рассыпанной солью. Но это уже никого не пугало.
Через месяц Глеб, к всеобщему удивлению, получил повышение. Его спокойствие и хладнокровие в «истории с отравлением» (так её стали называть) произвели впечатление на начальство. А Аркадий Павлович, пережив потрясение, стал меньше есть на работе и даже принёс Глебу в знак примирения коробку дорогих конфет.
Иногда, работая допоздна, Глеб чувствовал лёгкий холодок в углу кухни и слышал едва уловимый, благодарный шёпот, похожий на шелест листьев: «Сыт… спасибо…». И тогда он улыбался, доставал из ящика стола запасной бутерброд (теперь он хранил их только там) и тихо говорил в пустоту:
— На здоровье. И спи спокойно.
Офисный призрак обрёл покой, а Глеб — не только душевное равновесие, но и неожиданное уважение коллег. И тёмно-красный, обгоревший стручок перца «Пламя Самотлора» он закопал в землю у одинокого деревца во дворе бизнес-центра, как зарок, чтобы голод — любой голод — больше никогда не правил в этих стенах. Деревце к весне дало неожиданно яркие, алые почки.