Ну что ты плачешь, моя родная? Не плачь, пожалуйста. Я рядом.
Помнишь, как наша четырёхлетняя внучка устроила тот вечер загадок? Мы сидели на краешке дивана, а она, такая серьёзная, в центре комнаты. От неё так и веяло важностью момента. «Бабушка, дедушка, внимание! — сказала она, подняв пальчик. — У него нет сторон, он просто круглый, да сам невозможен. Что это?» Мы ломали головы с наигранным отчаянием, а её глазёнки так и сверкали торжеством! Мы тогда смеялись до слёз, до боли в животе.
Вот, улыбнулась! Чувствуешь? Тот самый смех, тёплый и щекотный, будто снова внутри. У нас ведь золотые дети и внуки. Сердце от гордости распирает, правда?
Не плач!
Вспомни нас, шестнадцатилетних. Ветер, один ветер в голове, безрассудный и пьянящий! А наш-то старший внук в шестнадцать — уже маленький мужчина, с планами, с ответственностью в глазах. Как же быстро время несётся, дух захватывает.
Помнишь тот путь в ЗАГС? Апрель, текут ручьи, сияет солнце, лужи — целые озёра! А ты в новых туфельках. Я нёс тебя на руках через самую глубокую, чувствовал, как ты, затаив дыхание, вцепилась мне в плечи. «Сейчас упадём!» — шептала ты, смеясь и боясь одновременно. А сердце у меня стучало не от тяжести, а от счастья. Мы могли шлёпнуться в ту холодную воду, стать всеобщим посмешищем, но нам было бы всё равно. Мы были непобедимы.
Сколько же было этого смешного, дурацкого, прекрасного! Не плачь, смотри…
А Волгоград? То самое путешествие на юг! Остановились в степи, ты разулась у машины, чтобы почувствовать тёплую землю… И мы уехали. Про туфли вспомнили только в городе. «Зачем лишнее брать? Всё необходимое можно купить там!» — твои же слова! Вот и пришлось заезжать на рынок, чтобы тебе купить обувь. Мы бродили по шумному, пыльному рынку Волгограда: трое смущённых детей, я растерянный и ты… королева босая, с поднятым подбородком! Ты пыталась сохранять величие, а я видел, как дрожит твоя нижняя губа — не от обиды, а от смешной нелепости положения. Мы потом в гостинице хохотали до слёз.
Вот, улыбаешься! Я вижу эту улыбку сквозь слёзы.
А помнишь ветер? Настоящий, свистящий, рвущийся. Не тот, что в голове, а тот, что в лицо на мотоцикле. Он выдувал всё из наших голов, оставляя только восторг, только скорость, только твои руки, крепко обнявшие меня. А ночные рыбалки… Тишина, только плеск воды да наш с тобой шёпот под огромным звёздным куполом. Это была не рыбалка, это была романтика, как будто мы выкрали эти часы у самой вселенной.
А письма… Помнишь запах бумаги, чернил, ожидания? Я бежал к почтовому ящику, как мальчишка, и сердце колотилось, будто впервые. Это было так давно и так… остро, будто вчера.
Ой, опять слёзы. Не надо, солнышко, не надо.
А помнишь посёлок на Азовском море, соседи-загадка, вроде два мужика, а ведут себя... Ты шептала мне на ухо, глаза круглые: «Смотри, они опять вместе! И трико… вытянутое!» Мы строили дикие теории, как детективы-любители.
А когда они сбежали, не заплатив хозяйке за проживание, я с торжеством сказал: «Ну что, я же был прав насчёт ориентации?» И мы кивали друг другу, такие серьёзные. А потом хозяйка, фыркнув, всё разрушила: «Какая ориентация? Мужик с женой! Я паспорта видела. Всё нормально у них с ориентацией, просто гады».
Мы потом неделю гадали, лёжа в темноте: кто же из них был она? И снова смеялись в подушку, как подростки.
Улыбнулась! Вот и славно. Видишь, как смешно?
Кабардинка… Каждый вечер — ритуал. Шуршание гальки, будто море перебирает чётки. Солнце, которое таяло в воде, растекаясь апельсиновой дымкой. Холодный квас, хруст чипсов. И живая музыка доносилась такая тоскливо-радостная, под неё хотелось и плакать, и танцевать. Мы сидели, просто сидели, держась за руки, и нам больше ничего не было нужно. Полное, абсолютное, безмятежное счастье.
Всякое было, милая. Горькое, трудное. Но прожито-то оно было счастливо! Каждая морщинка на твоём лице — от смеха и заботы, а не от горя. Не плачь!
Посмотри на небо. Видишь то облако? Нет, выше, правее. Вон то — самое пушистое, самое беззаботное, похожее на огромную гору взбитых сливок. Видишь его?
Я сижу на самом его краю. Свесил ноги. Мне отсюда всё прекрасно видно: и тебя, и наш дом, и всю нашу долгую, пёструю, удивительную жизнь. Мне здесь легко и светло.
И я жду. Но не спешки. Ты только не плачь. Просто смотри на облако. И улыбнись мне. Как тогда, в апреле, с огромной лужей на пути. Улыбнись, и я почувствую это тепло.