В свои восемнадцать лет Анна по пятницам превращалась в Красную Шапочку, как с улыбкой говорила её мама. «Смотри, с чужими не разговаривай. На уловки волка не поддавайся!» — подшучивала она, целуя дочь в щёку. Анна только отмахнётся: «Ма-ам!» — но внутри теплело. Потому что с десяти лет по пятницам она ехала к бабушке, и это был её собственный, особенный мир.
Бабушка у Анны была волшебной — знала столько историй, что хватило бы на целую библиотеку. Сидеть с ней долгими зимними вечерами у камина, укутавшись в плед, было величайшим наслаждением. Голос бабушки, мягкий и неторопливый, уводил в такие дали, что порой Анна не понимала — то ли это сказки, то ли сама жизнь, перелитая в узорчатые словесные кружева.
Вот и сегодня, пятничным вечером, Анна ехала к ней. Автобус петлял через весь город, в частный сектор, где пахло дымом и сиренью. Когда до цели оставалось пара остановок, дверь открылась, и в салон ввалился... ну прямо герой не из этого мира. Дядька с бородой и пышной гривой вьющихся волос, огромного роста и дородный. «Профессор Дамблдор, только что снявший мантию», — пронеслось в голове у Анны. Несмотря на сказочное сходство, внутри всё сжалось от тревожного предчувствия. «Только бы не ко мне сел, только бы не ко мне, я же скоро выхожу...» — зашептала она про себя, отворачиваясь к окну.
Но судьба, казалось, подшутила над ней. Незнакомец уверенно направился к её свободному соседнему месту. Не раздумывая, Анна вскочила, уступая место.
— Вам удобнее здесь, — пролепетала она.
И в этот момент услышала спокойный, бархатный голос, который, казалось, прозвучал не снаружи, а прямо у неё в голове:
— «Не торопись, ещё рано».
Она резко обернулась. Незнакомец, устраиваясь на сиденье, смотрел прямо на неё. Губы под маской не шевелились. Или шевелились? От неожиданности Анна лишь нервно улыбнулась и прилипла к поручню у дверей, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
Бабушки не было дома. Дверь, как всегда, была не заперта. «Наверное, в магазин за хлебом ушла», — подумала Анна, привычно направляясь к старому книжному шкафу из тёмного дерева. Её взгляд упал на самую верхнюю полку, где лежала книга в кожаном переплёте, которую она раньше не замечала. Любопытство пересилило. Встав на цыпочки, она с трудом сняла тяжёлый том. Пыль столбом закружилась в луче закатного солнца. Она открыла первую страницу — и кровь отхлынула от лица. На ней был мастерски выполненный пером рисунок того самого «Дамблдора» из автобуса. И снова, откуда-то из глубин сознания, прозвучал тот же голос, теперь уже настойчивый:
— «Не торопись, ещё рано!»
В прихожей хлопнула дверь.
— Анюта, ты тут?
— Ба! — выдохнула Анна, захлопывая книгу. — Бабушка, посмотри, что я нашла!
В комнату вошла бабушка, снимая пальто. Её взгляд скользнул по книге в руках внучки, и её обычно доброжелательное лицо на мгновение стало непроницаемым.
— Это? Да так, старый подарок. Давным-давно. Давай-ка на место положи, — её голос прозвучал непривычно сухо. Она взяла книгу из рук ошеломлённой Анны. — Пойдём лучше чай пить, я пирог с брусникой испекла.
— Но бабушка, там нарисован...
— Аня, — бабушка перебила её мягко, но твёрдо, положив руку ей на плечо. — Всему своё время. Эта книга — не для тебя. Пока не для тебя.
Анна послушно кивнула, но внутри всё кипело. Ночью в гостевой комнате, она ворочалась с боку на бок. Мысль о той книге, о таинственном незнакомце и странной реакции бабушки не давала покоя. Что в ней такого? Утром, дождавшись, когда бабушка уйдёт в огород, она стремительно вбежала в гостиную, достала книгу и, не раздумывая, сунула её на дно своего рюкзака. Сердце бешено колотилось, но чувство вины тут же заглушил азарт: «Я просто почитаю и верну!»
Дома царили предотъездные сборы. Родители Анны, заядлые альпинисты, укладывали снаряжение.
— Ты точно не передумала, зайка? — мама обняла её. — Горный воздух, ледники... Красота!
— Мам, я тебя люблю, но мой идеал отдыха — это море, пирамиды и чтобы можно было ходить в сандалиях, а не в этих скальных ботинках, — улыбнулась Анна.
Она летела в Египет с друзьями, но на день позже них — хотелось сначала проводить родителей. Проводив их в аэропорту, с поцелуями и напутствиями «будь осторожна», Анна устроилась в зале ожидания. До своей регистрации оставался целый час. И тут она вспомнила про книгу.
Достав её из сумки, она снова открыла. Рисунок «Дамблдора» будто подмигнул ей. И голос, теперь уже знакомый, отозвался в тишине её мыслей:
— «Не торопись, ещё рано».
— Да перестань уже, — пробормотала она в ответ на собственные фантазии и перелистнула страницу. Дыхание перехватило. На следующей странице была изображена... она сама. Чётко в деталях. Она стояла у бабушкиного книжного шкафа и засовывала эту самую книгу в свой рюкзак.
— Этого не может быть... — прошептала она, и мир вокруг поплыл.
Вместо шумного современного терминала её окружили запахи дерева, махорки и бензина. Она сидела в маленьком деревянном здании. За окошком — поле, поросшее высокой травой, и вертолёт с вращающимся винтом. Гигантские весы у стены. «Это же... тот аэропорт. О котором бабушка рассказывала. Из своего детства», — с ужасом осознала она. Руки дрожали, когда она снова открыла книгу. Страницы были пусты. Абсолютно белые.
В полной прострации она вышла наружу. Группа людей, только что прилетевших, брела в сторону видневшихся вдалеке домов. Куда ещё идти? Анна пошла за ними. Впереди, спотыкаясь, тащила непомерно огромный чемодан девочка лет десяти. Она хныкала, отставая от строгой женщины в платке:
— Тётя Катя, мне тя-ажело!
— Не ной, Анька! Тащи. Сама собрала — сама и неси. Поторапливайся!
Посёлок встретил её покосившимися заборами и плакатом на стене клуба: «КОМЕДИЯ «ОПЕКУН». 1 ИЮЛЯ 1970 ГОДА».
— 1970-й? — Анна произнесла это вслух, и её собственный голос прозвучал странно. — Что происходит?!
Шокированная, она опустилась на скамейку у того самого дома, куда зашла девочка с тётей. Снова книгу. Молчание. Безысходность сдавила горло. Вечерело.
Из калитки выскочила та самая девочка и уселась рядом, болтая ногами в стоптанных сандаликах.
— Привет! Чего сидишь одна? Я тебя в вертолёте видела!
«В вертолёте...» — мысленно повторила Анна, кусая губу, чтобы не выдать свой шок.
— Меня Аней зовут. А тебя?
— Ой, и меня тоже! — глаза девочки загорелись. — Ты, наверное, не в тот вертолёт села. У нас один студент так попал — прилетел сюда без денег и документов. Пойдём к нам, переночуешь. Тётя Катя добрая, она только со мной строгая, говорит, я неумеха и лентяйка.
— А как тот студент уехал? — с надеждой спросила Анна.
— Остался, поработал тут, заработал на билет и улетел.
Легенда была готова. Делать нечего. Тётя Катя, несмотря на хмурый вид, накормила Анну щами и постлала на кровати рядом с маленькой Аней. Девочки прошептались почти до утра. Аня рассказывала про свою большую семью, про то, как её «отдали в дети», потому что прокормить пятерых было тяжело.
— Я не понимаю, — голосок девочки дрогнул. — Как можно прокормить четверых и не прокормить пятого? Я очень по маме скучаю.
И тут Анну осенило. Яркие глаза, ямочка на щеке, эта смесь грусти и упрямства... Это же её бабушка. Маленькая, несчастная, тоскующая по дому Аня. Все её истории Анна знала наизусть, но слушала теперь, сжимая под одеялом кулаки, с трудом сдерживаясь, чтобы не крикнуть: «Не грусти, у тебя всё будет хорошо! Ты вырастешь удивительной женщиной!»
Утром Анну устроили дворником в детский сад. Она подметала дорожки, а сама лихорадочно думала: «Как вернуться? Книга молчит. Что я должна сделать?» Вечером взрослые ушли в клуб на киносеанс. Тётя Катя, уходя, бросила:
— Анька, тесто для блинов на столе. Напеки.
Анна вспомнила одну из бабушкиных историй — про сожжённую скатерть. Или клеёнку? Она подошла к девочке, которая уже раскатывала тесто.
— Слушай, — шепнула она. — Клеёнку со стола не просто отогни, а убери совсем. Положи подальше от плиты.
— А что? — удивилась Аня.
— Просто поверь мне.
Вечером раздался крик, от которого стёкла задрожали:
— А-а-а-нька! Иди сюда, тварь неумелая! Что ты натворила!
Анне стало холодно от страха. Аня, бледная, поплелась на кухню.
— Я нечаянно... сковородка упала...
— Нечаянно?! — раздался звук подзатыльника. — Да я тебя! Вечно всё портишь!
Аня прибежала в комнату, заливаясь слезами.
— Я убрала клеёнку, как ты сказала! Но она лежала на табуретке, а сковородка отцепилась и прямо на неё... — всхлипнула она.
— Главное, что не на ногу, — обняла её Анна.
— Лучше бы на ногу! — выдохнула девочка. — Теперь мне это припоминать будут до самого моего дня рождения.
День рождения. Анна вздрогнула. Ведь завтра — день рождения её бабушки! Утром она спросила:
— Что бы ты больше всего хотела в подарок?
Аня застенчиво опустила глаза.
— Куклу. Большую, красивую, в платье. Но тётя подарит что-нибудь нужное: ботинки или свитер. Она всегда так.
И тут Анну осенило. Книга! Она ведь должна попасть к бабушке. В этом был смысл.
— Аня, с днём рождения! — торжественно сказала она утром, протягивая тот самый кожаный том. — Это тебе. Она... особенная. Волшебная. Храни её.
Глаза девочки расширились от восторга.
— Спа-си-бо! — прошептала она. — Только спрячем её, а то тётя выбросит. Она говорит, книги — это хлам и пылесборники.
Они засунули книгу на самую верхнюю полку в шкафу, в дальний угол. Анна присела на стул, проводя рукой по старой деревянной поверхности. Мир снова закружился, поплыл...
...И она снова сидела на своём кресле в аэропорту. Громкоговоритель орал: «Гражданка Исакова, пассажирка рейса SU-324 до Хургады, вам необходимо пройти на регистрацию!».
Анна встрепенулась и... снова уселась. Сердце бешено колотилось.
«А надо ли? — пронеслось в голове. — Неужели всё уже предрешено? Вот так как в книге? А что там сейчас с той девочкой? Как ей помочь? Взять и позвонить в прошлое: «Эй, не делай так, сделай эдак!» Но разве что-то изменится?»
Она лихорадочно крутила в руках телефон. «Позвонить... Но кому? В прошлое не позвонишь». Мысли неслись вихрем. И вдруг в памяти всплыла строчка, когда-то мельком прочитанная: «У Бога нет времени. Всё происходит здесь и сейчас». «Значит, нет и прошлого, — озарило её. — Его надо отпустить. Любое. Час назад — уже прошлое. Жить надо настоящим».
«А что у меня в настоящем? — спросила она себя. — В настоящем — самолёт на море, которое я уже не хочу. И родные люди, которые разъехались кто куда. И бабушка, которая одна отметит день рождения в деревне. Она каждый год на лето уезжает туда».
Решение пришло мгновенно и было кристально ясным. Она набрала номер, и, как только на том конце взяли трубку, слова вырвались сами:
— Бабушка! Это я. Я не полечу. Я... я соскучилась. Я еду к тебе. Ну его, этот Египет!
В трубке послышался смех, тёплый и понимающий:
— Я так и знала, внученька. Я так и знала. Приезжай. Я жду.
__________________________________________________
Анна плыла на стареньком теплоходе. Вода под килем шуршала, убаюкивая. Она смотрела на берега: вот лес подступил к самой воде, вот песчаный пляж с редкими отдыхающими, вот обрыв с домиками, будто вырастающими из глины. Три часа — и она на берегу. Деревня встретила её объятиями, поцелуями, восклицаниями: «Анька-внучка! Какая ты молодец!»
Началась жизнь в ритме солнца и реки: огород, рыбалка, вечерние посиделки на завалинке. Покой и благодать. Пока в эту идиллию не ворвался вихрь по имени Матрёна. Деревенские звали её «городской сумасшедшей». Ходила она в лохмотьях, с огромной, нечёсаной гривой волос, и таскала за собой два клетчатых баула, обходя дома и собирая вещи.
— Не давайте ей ничего! — ворчала соседка Зойка, наблюдая, как Матрёна выходит от бабушки с узелком. — Она на рынке всё продаст, деньги в карман положит!
— Да какая тебе разница, Зоя? — отмахивалась бабушка. — Человеку надо — значит, надо.
Матрёну кормили, пускали переночевать. А в день отъезда оказалось, что Матрёна, Анна и её бабушка плывут на одном теплоходе. В городе они ехали в одном автобусе.
— Помоги Матрёне донести, — попросила Анну бабушка, видя, как Матрёна ковыляет под тяжестью своих сокровищ.
Бабушка ушла домой готовить обед, а Анна потащила один баул за Матрёной. Они дошли до ветхого домика на окраине. Из калитки высунулся худенький мальчишка.
— Лёшка! — крикнула Матрёна. — Беги за мамкой! Я тебе обновку привезла!
Вскоре на крыльцо вышла усталая женщина с ещё тремя ребятишками поменьше. Матрёна стала вытряхивать из сумок добротные детские вещи, весело прикидывая: «Это тебе, а это — соседским ребятишкам!» Женщина стояла, сжимая руки, и на глазах у неё блестели слёзы.
— Спасибо вам, тётя Матрёна... Что мы без тебя-то делали...
— Да брось ты! — отмахнулась та. — Всё, Анюта, спасибо тебе. Беги к своей бабушке, не жди меня. Я ещё на одну улицу схожу и домой.
Дома пахло пирогами. За столом Анна взахлёб рассказывала бабушке про Матрёну, про детей, про то, как всё не так, как кажется.
— Видишь, внученька, — сказала бабушка, прищурившись. — У каждого свои правила. И свои способы делать добро. И свои книги жизни. — Она сделала паузу, и в её глазах заплясали знакомые Анне искорки. — Кстати, мою книгу ты так и не вернула на место?
Анна смущённо опустила глаза покраснев.
— Так я и знала, — бабушка мягко улыбнулась. — Потому что не надо было торопиться. Рано тебе её было читать. И мне рано было. Её читают очень старые люди, подводя итоги. Это книга сначала моей жизни. А уж потом, глядишь, и твоей.
И в этот момент, уже не пугая, а успокаивая, где-то глубоко в душе Анны снова прозвучал тот самый, теперь родной голос:
— «Не торопись. Ещё рано».
Анна взглянула на бабушку. И поняла, что тот голос был всегда — в её сказках, в её советах, в её мудрой, спокойной улыбке. Она протянула руку через стол и накрыла ладонью бабушкину руку.
— Я знаю, бабуль. Теперь я знаю.