Каждое утро я смотрю в окно на заснеженный двор и думаю о том, как быстро всё меняется. Вот раньше дворник Михалыч метлой снег разгребал, а теперь машина приезжает, гудит, сгребает всё за десять минут и уезжает. Раньше дети на горке катались до темноты, а теперь сидят дома, в телефоны свои уткнувшись. Всё быстрее, удобнее, практичнее. Только почему-то от этого не легче становится.
Вчера Андрей приехал. Сын мой единственный, успешный, занятой. Приезжает редко, но когда приезжает, сразу начинает наводить порядок в моей жизни. Как будто я сама не справляюсь. Хотя справляюсь вот уже пять лет, с тех пор как муж мой Петя ушёл к той молодой из бухгалтерии. Тогда Андрей тоже приезжал, говорил, что я молодец, что держусь. А я не держалась, просто жила дальше, потому что по-другому не умела.
Сижу на кухне, чай пью. За окном декабрь, скоро Новый год. Андрей в комнате с ноутбуком возится, что-то важное, рабочее. Он всегда с работой, даже когда приезжает. Я к чаю пряники достала, те самые, с корицей, которые он в детстве любил. Не знаю, любит ли сейчас. Многого не знаю о нём, хотя родила, вырастила.
– Мам, а ты уже ёлку купила? – спросил он, выходя из комнаты и наливая себе кофе из моей старой турки.
– Нет ещё, – ответила я, глядя, как он сыплет сахар. Три ложки. Раньше одну брал.
– Давай я тебе закажу искусственную, хорошую. Один раз купишь и на годы хватит.
Я кивнула, но ничего не сказала. Он вернулся к своему ноутбуку, а я осталась сидеть с остывающим чаем. Искусственная ёлка. Удобно, практично, экономно. Как всё в нашей жизни сейчас.
Помню, как в детстве мы с папой в лес ходили за ёлкой. Это было целое событие. Мама нас снаряжала, как в поход: термос с чаем, бутерброды, варежки запасные. Папа брал пилу, я несла верёвку. Шли по сугробам, я проваливалась, папа смеялся, подхватывал меня под мышки. Выбирали долго. Я показывала на каждую: вот эта красивая, вот эта пушистая. А папа говорил, что надо выбрать ту, которая сама позовёт. И мы находили. Всегда находили ту самую, которая звала.
Потом дома мама ахала, что снегу нанесли, что иголки везде будут. Но папа ставил ёлку в угол, и сразу запах появлялся. Не просто хвойный – живой. Как будто лес к нам в квартиру пришёл. Мама доставала игрушки, старые, ещё от её бабушки. Стеклянные шары, часть из них с трещинками, деревянные фигурки. Мы наряжали втроём, и это было счастье. Настоящее, простое счастье.
Когда я вышла замуж за Петю, первую ёлку мы тоже в лесу выбирали. Он смеялся над моими приметами, говорил, что это детство моё дурацкое, но шёл со мной. Выбрали красавицу, высокую, пушистую. Несли вдвоём, смеялись, падали в снег. Дома он ругался, что иголки везде, но я видела, как он улыбается, когда я достаю игрушки.
Андрей родился в сентябре, а к первому его Новому году я так волновалась. Какую ёлку выбрать, чтобы ему понравилось, чтобы запомнилось. Мы с Петей опять в лес пошли, хотя он уже говорил, что проще купить на рынке. Но я настояла. И мы нашли небольшую, но идеальную. Андрюша тогда только начинал сидеть, и мы его посадили рядом с ёлкой, он тянул ручки к шарам, смеялся. Я помню этот смех. Чистый, радостный.
Потом он рос, и каждый год мы ходили за ёлкой. Сначала Петя нёс его на плечах, потом он шёл сам, держась за наши руки. Выбирал всегда сам, категорично: вот эта! И не переубедишь. Дома помогал наряжать, вешал игрушки на нижние ветки, тянулся изо всех сил до верхних. Петя поднимал его, и он водружал звезду на макушку. Традиция такая была.
Андрей вышел на кухню опять, посмотрел в холодильник.
– Мам, у тебя тут пусто совсем. Давай я в магазин схожу, закажу доставку.
– Не надо, я сама схожу.
– Зачем тебе ходить, когда можно заказать? Быстрее же, удобнее.
– Мне нравится ходить, – сказала я тихо.
Он посмотрел на меня так, как смотрят на капризного ребёнка, вздохнул.
– Ну как хочешь.
И снова ушёл в комнату. Я осталась одна. Опять одна. Хотя он здесь, в соседней комнате, но я одна.
Раньше он рассказывал мне всё. Про школу, про друзей, про первую любовь. Я знала, что его волнует, чего он боится, о чём мечтает. А потом он вырос, уехал учиться, стал взрослым. И между нами выросло что-то невидимое. Не стена – скорее, прозрачное стекло. Я вижу его, но не могу дотронуться. Он говорит со мной, но не говорит со мной по-настоящему.
Петя ушёл, когда Андрею было двадцать три. Андрей тогда сказал, что это к лучшему, что я заслуживаю большего. Обнял меня, но как-то формально. Будто галочку поставил: поддержал мать. А мне не нужны были слова, мне нужно было, чтобы он просто посидел рядом. Помолчал вместе со мной. Но он торопился, у него дела были, жизнь.
В тот год я первый раз не поставила ёлку. Просто не смогла. Андрей приехал на праздники, увидел, что ёлки нет, ничего не сказал. Мы встретили Новый год, поели, посидели, он уехал. Я осталась в квартире, где не было запаха хвои, и мне показалось, что Новый год не наступил. Просто число в календаре поменялось.
На следующий год я себя заставила. Пошла на рынок, купила маленькую ёлочку. Принесла домой, поставила. Села рядом, вдохнула этот запах и заплакала. Долго плакала, а потом достала игрушки. Повесила те самые, старые, от бабушки. Стеклянные шары с трещинками, деревянные фигурки. И вдруг почувствовала, что не одна. Что со мной все те Новые годы, все те ёлки, весь тот лес, снег, смех.
С тех пор каждый год я покупаю живую ёлку. Небольшую, мне одной не нужна большая. Иду на рынок, выбираю долго. Продавцы уже знают меня, улыбаются. Приношу домой, ставлю сама. Наряжаю сама. И это моё время, мой разговор с прошлым, с собой.
Андрей сейчас опять вышел, посмотрел на часы.
– Мне через час созвон. Мам, я нашёл хорошую искусственную ёлку, сейчас закажу. Доставят завтра. Полтора метра, пушистая, со снежком на ветках. Красивая очень.
Я посмотрела на него. Мой сын. Такой взрослый, уверенный, успешный. Он хочет мне помочь. Он заботится по-своему. Но он не понимает.
– Зачем тебе живая ёлка? Искусственная экономнее, – сказал он, и я услышала в его голосе ту самую практичность, которая сейчас повсюду.
Я хотела объяснить. Хотела сказать про лес, про папу, про традицию. Про запах, который невозможно воссоздать. Про то, что живая ёлка – это не про экономию, а про что-то другое, важное. Но посмотрела на его лицо, на эти уставшие глаза, на телефон в руке, и поняла, что он не услышит. Не потому что не хочет – он просто разучился слышать такие вещи.
– Хорошо, – сказала я. – Закажи.
Он улыбнулся, довольный, что решил мою проблему, и ушёл на свой созвон. А я сидела на кухне и думала о том, что когда-то я тоже была практичной. Когда-то считала копейки, покупала дешевле, выбирала удобнее. Но жизнь научила меня другому. Она забрала мужа, отдалила сына, отняла молодость. И оставила воспоминания. И эти воспоминания живут в запахе хвои, в стеклянных шарах с трещинками, в традициях, которые кажутся неэкономными.
Вечером Андрей сидел за компьютером, я готовила ужин. Резала овощи для салата и вспоминала, как он помогал мне на кухне. Маленький, в фартуке, который ему был велик. Перемешивал салат большой ложкой, старательно, высунув язык. Просил разрешения попробовать, тайком таскал кусочки. Я ругалась понарошку, мы смеялись.
– Мам, а помнишь, как мы лепили пельмени на Новый год? – вдруг спросил Андрей из комнаты.
Я замерла с ножом в руках. Он помнит.
– Помню, – сказала я, и голос дрогнул.
– Я всегда самые кривые делал, а ты говорила, что они самые вкусные.
Он вышел на кухню, прислонился к дверному косяку. Впервые за эти дни посмотрел на меня не мельком.
– Я давно пельмени не лепила, – призналась я.
– Почему?
– Одной как-то не хочется. Долго это, хлопотно.
Он кивнул, задумался.
– А давай слепим. Завтра. Я куплю фарш, муку, всё что надо.
Я посмотрела на него и увидела что-то знакомое. Что-то из детства его, из того времени, когда мы были близки. Может быть, это ненадолго. Может быть, завтра он опять станет занятым, погружённым в свои дела. Но сейчас он здесь.
– Давай, – согласилась я.
Мы поужинали вместе, не молча, как обычно, а разговаривая. Он рассказывал про работу, но не формально, а по-настоящему. Я слушала и понимала, что он устал. Очень устал. От этой гонки за успехом, за деньгами, за удобством. Он живёт в мире, где всё можно заказать, купить, ускорить. Но что-то важное в этой погоне теряется.
Ночью я долго не могла уснуть. Лежала и думала про ту искусственную ёлку, которую он заказал. Она приедет завтра. Красивая, практичная. Её можно будет доставать каждый год, не надо убирать иголки, не надо выбрасывать после праздников. Всё правильно, всё логично.
Но я вдруг подумала: а что он запомнит? Когда он станет старым, как я, что он будет вспоминать? Искусственную ёлку из коробки? Доставку по клику? Или он будет искать в памяти что-то живое, настоящее, и не найдёт?
Утром проснулась рано, как всегда. Андрей ещё спал. Я оделась, вышла из дома. Улицы были пустые, морозные. Дошла до рынка, где торгуют ёлками. Продавцы удивились, увидев меня так рано.
– Здравствуйте, Нина Петровна, давненько не виделись!
– Здравствуйте, Семёныч.
– За ёлочкой? Так рано обычно не приходите.
– Надо две ёлки, – сказала я.
Он приподнял бровь, но не стал расспрашивать. Мы выбирали долго. Одну маленькую, для меня. Вторую побольше, высокую, пушистую. Такую, какие мы выбирали с Андреем, когда он был маленьким.
– Донести помочь? – спросил Семёныч.
– Нет, я такси вызову.
Он засмеялся.
– Вы, Нина Петровна, прогресс освоили, а за ёлкой всё равно приходите.
– Некоторые вещи нельзя заменить прогрессом, – ответила я.
Он кивнул, понимающе.
Такси приехало быстро. Водитель ворчал, что ёлки иголками всю машину испачкают, но помог затащить их в багажник. Приехали. Поднять ёлки в квартиру помог сосед Николай Иванович. Он тоже удивился, но помог молча.
Андрей проснулся, когда я уже поставила маленькую ёлку в своей комнате. Вышел на кухню заспанный, увидел большую ёлку в углу гостиной, остановился.
– Мам, это что?
– Ёлка, – просто сказала я.
– Но я же заказал искусственную.
– Отмени. Или пусть будет у тебя дома.
Он потер лицо руками, посмотрел на ёлку, потом на меня.
– Зачем две? И зачем такая большая?
Я подошла к нему, взяла за руку. Его рука была тёплая, большая. Когда-то она была такая маленькая, помещалась в моей ладони целиком.
– Потому что сегодня мы будем наряжать её вместе, – сказала я. – Как раньше. И лепить пельмени. И просто быть здесь, не спеша.
Он смотрел на меня, и я видела, как что-то меняется в его глазах. Растерянность, потом понимание, потом что-то ещё, тёплое.
– Мам, но искусственная же действительно удобнее...
– Удобнее, – согласилась я. – Но мы с тобой сейчас поговорим не об удобстве.
Я достала коробку с игрушками. Старые, потёртые. Он взял в руки стеклянный шар, покрутил.
– Это же тот самый, с трещинкой?
– Он самый.
– Ты его до сих пор хранишь?
– Я храню всё, что важно.
Мы начали наряжать ёлку. Сначала молча, потом он стал вспоминать. Как я его на плечи поднимала, чтобы звезду повесить. Как мы спорили, куда какую игрушку вешать. Как однажды он разбил бабушкин шар и плакал, а я его утешала.
– Я тогда думал, что ты будешь ругаться, – сказал он. – А ты сказала, что главное – не игрушки, а то, что мы вместе.
– И сейчас так думаю.
Мы наряжали ёлку до обеда. Медленно, не торопясь. Он рассказывал про свою жизнь, уже по-настоящему. Про то, что устал, что всё время куда-то бежит, а зачем – непонятно. Что зарабатывает хорошо, но радости нет. Что у него была девушка, но они расстались, потому что он не умел быть рядом. Всё время в работе, в делах, в этой бесконечной гонке.
Я слушала и гладила его по спине, как в детстве. А он говорил, говорил, и я понимала, что ему нужно было это сказать. Давно нужно было, но не было повода. А теперь вот ёлка стала поводом.
После обеда мы лепили пельмени. Я замесила тесто, он почистил лук, перемолол мясо. Работали на кухне вдвоём, тесно, но уютно. Он лепил кривые пельмени, как в детстве, и смеялся над собой. Я говорила, что они самые вкусные. Мы лепили и говорили обо всём. Про прошлое, про настоящее. Про то, что важно, а что нет.
– Мам, а почему ты так держишься за эти традиции? – спросил он. – Ну правда, можно же проще.
Я подумала, выбирая слова.
– Знаешь, когда живёшь долго, понимаешь, что остаётся не то, что удобно. Остаётся то, что было настоящим. Настоящие разговоры, настоящие чувства, настоящие моменты. А эти традиции – они и есть способ создавать настоящее. Когда мы идём за ёлкой, мы не просто покупаем дерево. Мы проживаем момент. Вместе. Когда наряжаем её, мы вспоминаем, разговариваем, смеёмся. Это не про ёлку. Это про нас.
Он слушал, облокотившись на стол, в руках у него был комочек теста.
– Я, наверное, забыл про это, – сказал он тихо. – Про настоящее.
– Не забыл. Просто жизнь такая быстрая стала. Все бегут, и ты за всеми. А остановиться страшно.
– Страшно, – согласился он.
Мы доделали пельмени, налепили целый поднос. Сварили часть, поели. Он сказал, что вкуснее не ел. Я знала, что это не совсем правда, но было приятно.
Вечером сидели в гостиной, ёлка горела гирляндой. Я достала фотоальбомы, мы смотрели старые снимки. Вот он маленький, у ёлки. Вот мы с Петей молодые. Вот вся семья вместе, счастливые. Андрей долго смотрел на эти фотографии.
– Мам, прости, что редко приезжаю, – сказал он вдруг.
– Не надо извиняться. Ты живёшь свою жизнь.
– Но я понимаю, что ты одна. И мне... совестно.
Я взяла его за руку.
– Я не одна, когда ты здесь. И этого достаточно.
Он обнял меня, крепко, по-настоящему. Не формально, как раньше. И я почувствовала, что мой сын вернулся. Может, ненадолго, может, он опять уедет в свою быструю жизнь. Но сейчас он здесь.
Наутро искусственная ёлка так и не приехала – Андрей отменил заказ ночью. Сказал, что передумал. Мы провели вместе ещё три дня. Гуляли, готовили, просто разговаривали. Он рассказал, что подумывает сменить работу, взять что-то менее нервное. Что хочет найти девушку, с которой можно будет строить настоящие отношения, а не просто проводить время. Что хочет иногда приезжать сюда не из чувства долга, а потому что хочется.
Когда он уезжал, обнял меня на прощание и сказал:
– На следующий Новый год я приеду раньше. Мы вместе поедем за ёлкой, хорошо?
– Хорошо, – ответила я, и у меня на глазах выступили слёзы.
Он уехал. Я осталась одна, но не чувствовала себя одинокой. В квартире стояла ёлка, живая, пахнущая лесом. На ней висели старые игрушки, хранящие память о многих годах. И я знала, что в следующем году мы опять будем наряжать её вместе.
Может быть, искусственная ёлка и правда экономнее. Может, она удобнее и практичнее. Но живая ёлка – это про другое. Про то, что нельзя купить, заказать или ускорить. Про моменты, которые становятся воспоминаниями. Про традиции, которые связывают нас с прошлым и будущим. Про настоящее, которое случается здесь и сейчас, когда мы не торопимся.
И я поняла, что не зря ходила за этой ёлкой все эти годы. Не зря хранила старые игрушки, лепила пельмени, сохраняла традиции. Потому что они сохранили меня. И, может быть, помогли сыну вспомнить что-то важное. Что-то, что он потерял в этой бесконечной погоне за удобством.
Я подошла к окну, посмотрела на заснеженный двор. Дети катались на горке, смеялись. Дворник Михалыч снова появился, метёт снег своей старой метлой, хотя машина уже всё убрала. Он метёт медленно, неспешно, и улыбается. Наверное, он тоже знает что-то про настоящее.
Я улыбнулась и пошла на кухню заваривать чай. Живая ёлка стояла в углу, и пахло хвоей, и было хорошо.