В тот час, когда граница между днем и ночью истончается до прозрачности туманной паутины, они собрались у края спящего поселка. Трое. Трое, чьи души, отягощенные пылью обыденности, жаждали иного бремени — бремени пути. Небо было низким и мутным, луна пряталась за рваными одеждами туч, и лишь слабый отсвет снега где-то в вышине тускло серебрил край темного массива леса, что стоял перед ними, как стена между мирами.
Их было трое. Марк, пехотинец, привыкший измерять землю шагами, упрямыми и тяжелыми. Его взгляд, привыкший выцеливать цель на изрытой воронками равнине, теперь бесцельно упирался в черноту хвойной чащи. Егор, моряк, в чьих ушах еще звенела бескрайняя песня штормов, а ноги бессознательно искали качку палубы на неподвижной, мерзлой земле. И Лев, пограничник, чья душа навсегда замерла в состоянии щекотливого, неослабевающего внимания, улавливая шорохи и знаки не на карте, а в пространстве между мирами. Каждый оставил у порога тепло спящих тел, дыхание детей на подушках, тревожную любовь в глазах жен. Они были солдатами не по долгу, а по сути — и теперь шли сдавать экзамен иному командиру.
Тайга приняла их безмолвно. Сперва тропа, протоптанная редкими охотниками, вела покорно. Но вскоре, за первым же поворотом, лес сомкнулся, стал лабиринтом из вековых стволов, буреломных завалов и молчания. Это была не тишина — это был густой, плотный звук отсутствия всего человеческого. И в этой тишине началась работа. Лес принялся вскрывать их, как острый, тонкий нож вскрывает консервную банку.
Марк, пехотинец, думал о дисциплине. Здесь не было уставов, только закон: идти, чтобы выжить. Его принцип «терпи и исполняй» трещал под тяжестью рюкзака, размокая в холодном осеннем дожде, превращавшем тропу в липкую кашу. Лес шептал: «А зачем? Кто приказал?» И Марк, стиснув зубы, шел дальше, потому что идти — было единственным оставшимся приказом, данным самому себе. Это отрезвляло.
Егор, моряк, искал горизонт. Но горизонт здесь был везде и нигде, зажатый меж еловых лап. Его душа, тоскующая по шири, металась в клетке деревьев. Он вспоминал шторма, когда борьба со стихией была ясной и чистой. Здесь стихия была коварной, тихой, просачивающейся под одежду и в мысли. Она пытала его принцип свободы, показывая, что истинная свобода — не в бескрайности, а в умении выжить в самом тесном, самом враждебном пространстве, не сломавшись. Это очищало.
Лев, пограничник, чувствовал границу. Не ту, что на карте, а ту, что проходила внутри него. Границу между страхом и долгом, между желанием свернуть, разжечь костер и залечь, и необходимостью идти. Он, как всегда, ловил знаки: ободранная медведем кора, след рыси, легкий, как дуновение, перешепот ветвей о приближающемся ненастье. Его принцип — бдительность — здесь не был службой, он был молитвой, единственным залогом жизни. Тайга укрепляла эту веру, делая ее острее и чище.
И в этом была странная благодать. Постоянная, ежеминутная борьба за жизнь — развести огонь сырыми руками, поймать в ледяной речушке хариуса, не набрести в черничнике на мохнатого хозяина, не дать дождю и холоду проникнуть в самое нутро — эта борьба была милостью. Она не оставляла времени думать о прошлом. О тех ранах, что не заживали под цивильным платьем, о недосказанных словах, о суетных обидах городского бытия. Здесь думали только о рыбе, о костре, о сухих носках и о тропе. Первое и главное правило: идти и прийти вовремя. Нельзя заблудиться. Заблудиться — значит предать себя и тех, кто ждет на той стороне.
А там, за горами, за угасшими горизонтами, остались города. Сутулые тени в них метались в погоне за бумажными богами, под мертвенным светом экранов. Здесь же, на перевале, из которого открывалась долина, била из камня речка, полная серебристой жизни, и земля под ногами была усыпана рубинами брусники. Что кому нужно? Там, в городе, тебя могло медленно убить бездействие, разъедающая душу праздность. Здесь можно было построить сруб на берегу и жить, слушая вечную песню воды. Но здесь медведь мог сожрать тебя просто и легко, почти небрежно. Везде свои плюсы, везде свои минусы. Там — головокружение от потока пустых слов и суеты. Здесь — оглушающая тишина и покой, в которых слышен голос собственного страха и величие собственного духа.
Они шли. Жевали кисловатую бруснику на ходу, ели у костра печеную на углях рыбу, щедро посыпанную солью — маленьким спасением от дикой пресности природы. Каждый шел своей тропой, даже когда они шли рядом. Каждый продирался сквозь чащу своих мыслей, своих демонов. Но была и общая тропа — та, что вела к точке сбора, к месту, где их должна была забрать машина и отвезти домой, к родным и любимым.
Странно это все, думал Лев, всматриваясь в заревую полосу на западе, где лежал их общий дом. Мы стремимся сюда, убегая от жизни. Убегая в одиночество и испытание. И все для того лишь, чтобы, пройдя тропу, с радостью и трепетным ожиданием снова захотеть вернуться. Чтобы, обняв жену, почувствовать не рутину, а дар. Чтобы, глядя в спящее лицо ребенка, понять хрупкость и прочность того мира, который мы сами огородили от медведей и бурь.
Машина ждала их на проселочной дороге, тупая и покорная. Они молча сбросили рюкзаки в багажник. Сидели потом в теплом салоне, глядя в окна на мелькающие, уже не страшные, а просто знакомые деревья. Они не говорили о том, что пережили. Это было не нужно.
После такого похода действительно ничего в жизни не страшно. Не страшно потому, что ты узнал цену всему: и тишине, и шуму, и одиночеству, и любви. И понял, что твоя настоящая тропа — это не та, что в тайге, и не та, что в городе. Это та, что проходит через собственное сердце. И по ней надо идти вовремя. И нельзя заблудиться.