Признаюсь, читатель, эту историю я долго откладывал. Слишком уж она тяжела, и слишком светла одновременно. Жизнь, в которой детство закончилось в восемь лет, а середина выпала вовсе.
Пятнадцать лет за колючей проволокой и в вечной ссылке. Вся семья погибла: отца и мужа приговорили к высшей мере, мать трагически ушла из жизни, брат не вернулся с фронта.
И при всём при том ни капли озлобленности в письмах, ни тени отчаяния в акварелях. Как такое возможно?
Но начнём по порядку. Вернее, не по порядку, а с конца.
Туруханск и «лошадиная походка»
Енисей в тех краях широк, как море. Летом 1949 года по нему шёл пароход с партией ссыльных. Одной из пассажирок было тридцать семь лет, в кармане у неё лежала бумага с приговором на пожизненное поселение, статья 58, за шпионаж.
Восемь лет лагерей она уже отсидела. Теперь везли ещё дальше, почти к самому Ледовитому океану.
Позже она опишет эту реку:
огромная, равнодушная, графически чёткая, северная до мозга костей. И добавит про ветер оттуда, с полюса, будто дышит какой-то внеземной зверь.
Местное начальство подготовилось к приезду этапа загодя: на закрытых партсобраниях объяснили, что везут врагов, в избы не звать, доверять нельзя ничего, кроме чёрной работы.
И вот выпускница парижского Лувра, знаток пяти языков, специалист по истории искусств, нанялась мыть полы в сельской школе.
В письме к тётке Елизавете Яковлевне она написала об этом без горечи:
«Мне посчастливилось».
Она не шутила.
Вот, читатель, её собственные слова, их стоит привести полностью:
«Работаю по двенадцать-четырнадцать часов. Воду ношу издалека, в гору. Походка стала лошадиная, и вид соответствующий. Зато глаза никуда не делись, по привычке ловят красоту этой ни на что не похожей земли и доносят её до сердца».
Глаза глядят, а руки тем временем мастерят кисти из коровьей шерсти и добывают краситель из свёклы.
Рабочего стола нет, приходилось становиться коленями на ледяной пол. Термометр за окном показывал минус пятьдесят, пальцам холодно, зато когда взяли художником в районный дом культуры, зрители однажды устроили овацию после спектакля и кричали: «Браво художнику!»
Райком даже благодарность издал товарищу Эфрон за культурную работу.
Вот она, советская действительность, дорогой читатель: днём враг народа, вечером товарищ с благодарностью.
Вождь к тому времени уже умер, но до реабилитации оставалось ещё два года.
В октябре 1953-го Ариадна села писать тётке Елизавете. Получилось что-то вроде исповеди:
«Тружусь без продыху, а толку никакого. Всё растворяется без следа, как вода, которую каждый день таскаю с реки. Судьба выпала на редкость тяжёлая, но обидно даже не это, а то, что тяжесть какая-то пустая, бессмысленная. Как в народе говорят: ни себе, ни людям».
Но довольно о Туруханске, читатель. Вернёмся назад, к истокам.
Девочка с греческим именем
Сергей Эфрон мечтал о простом имени для первенца. Катя или Маша, нормальные русские имена, но жена не согласилась.
Марина Цветаева выбрала имя из греческой мифологии.
«Я назвала её Ариадной, вопреки Серёже», - объясняла она потом.
Девочке достался образ спасительницы из древних легенд, что вывела Тесея из лабиринта.
На свет она появилась в сентябре 1912-го, в доме на Борисоглебском. Родителям было по девятнадцать-двадцать лет, почти дети сами.
Домашние быстро переиначили греческое имя в русское «Аля». Девочка оказалась не по годам развитой. Она читать выучилась к четырём, писать к пяти, а в шесть уже вела дневник.
Мать требовала страницу ежедневно, без пропусков. В восемь отправила письмо самой Анне Ахматовой, а Марина напечатала два десятка Алиных стихов в сборнике «Психея».
Детство текло счастливо в просторном особняке: рождественская ёлка каждую зиму, музыка бабушкиного рояля, сказки Перро на французском. Но счастье, как водится, оказалось недолгим.
В 1917-м появилась младшая сестра Ирина, а следом грянула гражданская война.
Сергей Эфрон ушёл воевать за белых, Марина осталась одна с двумя крошками в разваливающейся Москве. Голод терзал город нещадно.
Осенью 1919-го Цветаева отвезла дочерей в Кунцевский приют, думала, там хоть накормят. Семилетнюю Алю скосила малярия, пришлось забрать. Трёхлетняя Ирина осталась в приюте и скончалась от истощения 15 февраля 1920 года, не дотянув трёх месяцев до своего дня рождения.
Вот тут-то у Али и закончилось детство. Теперь она ходила с Мариной слушать поэтов: Блок читал, Бальмонт выступал. Подкармливали голодающих литераторов картошкой, но болезни одолевали одна за другой, Аля пережила даже тиф. Позже, уже в туруханской ссылке, она напишет Пастернаку:
«Детство до обеда, старость после. А где середина?»
Париж, Лувр и возвращение
Летом 1922 года мать с дочерью выехали за границу. Берлин, потом Прага, там объявился отец, которого три года числили погибшим. Воссоединившаяся семья едва сводила концы с концами на гроши за переводы и статьи Марины.
Читатель, вероятно, спросит: а как же учёба?
В пражской гимназии одноклассники прозвали Алю Пушкиным, но учителя жаловались на слабую успеваемость, и Марина вытащила дочь из школы. Взялась обучать сама. К двадцати пяти годам Ариадна владела французским, немецким, английским, читала классику в оригиналах и знала историю досконально, всё без единого официального диплома.
Зато в Париже, куда семья перебралась в 1925-м, она получила настоящее образование: окончила училище прикладных искусств и Высшую школу Лувра, стала искусствоведом. Работала в эмигрантских изданиях, писала статьи, переводила, рисовала графику.
Весной 1937 года Аля хлопнула дверью после конфликта с матерью и первой из семьи вернулась в СССР.
Иван Бунин предупреждал: «Дура! Тебя там отправят на лесоповал». Не услышала или услышала, но не поверила.
Праздничная Москва восхищала, фильм «Цирк» развлекал, строительство светлого будущего вдохновляло. Устроилась в редакцию журнала «Revue de Moscou», познакомилась с журналистом Самуилом Гуревичем, домашние звали его Муля. Он стал единственным мужчиной в её жизни, хотя брак так и не зарегистрировали.
А в ночь на 27 августа 1939 года за ней пришли.
Лубянка, лесоповал и предательство поневоле
Ариадна не сразу поняла серьёзность происходящего, и поэтому уехала в летнем платье...
На Лубянке следователи выбивали признание. Французская шпионка, твердили они, признавайся. После изнурительных допросов и ледяного карцера воля была сломлена, и Ариадна подписала показания против Сергея Эфрона, она своей рукой вынесла ему приговор.
Не мне судить, читатель. Кто из нас знает, что подписал бы после месяцев допросов и карцера?
В 1940 году Особое совещание определило срок: восемь лет исправительных лагерей по 58-й статье. Этапом погнали на север, в республику Коми, на станцию Ракпас.
Лесоповал в сорокаградусные морозы, деревья Аля валила наравне с мужчинами. Там, за колючкой, и дошли до неё страшные вести, что отца расстреляли в 1941-м, мать погибла в Елабуге в том же году. Позже узнала, что и брат погиб на фронте в 1944-м.
Одно письмо тех лет сохранилось. Ариадна писала Муле:
«Очень жду приезда, сил набраться необходимо. Как Антей от земли, так я от тебя».
Муля приехал, выбил перевод в Потьму, мордовский лагерь оказался чуть легче северного.
Весной 1943-го её вызвали в оперотдел. Предложили стучать на сокамерниц, но она отказалась, за что и получила штрафной лагпункт Севжелдорлага, опять север, опять лесоповал.
В одном из поздних писем она расскажет Пастернаку про этап через тайгу: осень, дождь, болота, и они прыгают с кочки на кочку, волоча на себе какие-то узлы, и кажется, что мир состоит только из этого, из тайги и дождя, и ничего больше никогда не было.
Срок кончился день в день, 27 августа 1947-го.
Документы выдали с ограничениями: жить можно, но не ближе ста километров от крупных городов. Осела в Рязани, устроилась в художественное училище преподавать графику. Полтора года почти нормальной жизни, а потом, зимой 1949-го, снова стук в дверь.
Повторное дело, и на сей раз приговор пожизненный: Туруханский край без права выезда.
Ада и домик на Енисее
В пересыльной камере рязанской тюрьмы судьба свела её с Адой Федерольф, учительницей английского. Аде тоже дали вечное поселение, тоже в Туруханск. По вечерам она читала вслух стихи Цветаевой, не подозревая, что соседка по нарам приходится поэтессе дочерью.
С того этапа они не расставались до самой смерти.
Читатель, наверное, удивится, но нашлись люди, которые помогали. Пастернак прислал тысячу рублей, рискуя по тем временам немалым.
Сложив присланное с накопленным, подруги выкупили избушку у местной старухи. Две тысячи триста рублей за одну комнату под елями, на самом берегу. Зато из окна открывался вид на слияние двух рек, серебряного Енисея с синей Тунгуской.
«Тридцать восемь лет ей было, а своего угла до того дня не имела», - напишет потом Ада в мемуарах.
По ночам, когда наступали белые сумерки и начинался ледоход, Ариадна не спала. Сидела у окна с красками, пыталась поймать на бумаге то, что видела. Акварели эти увидят свет только в девяностых. А стихи, которые она писала тайком, при жизни так и не напечатала:
«Енисей сливается с Тунгуской,
Старший брат встречается с сестрою.
Та течёт полоской синей, узкой,
Тот — широкой полосой седою».
А ещё бесконечные письма. Пастернаку, тёткам и знакомым. Письма эти позже выйдут отдельными томами. Сам Пастернак как-то обронил в одном из ответных посланий:
«Когда меня не будет, то в моём архиве найдут пачки твоих писем, и все решат, что только с тобой я и дружил».
В феврале 1953-го пришла весть об аресте Мули. А в июне 1954-го открылась правда, что его расстреляли ещё 31 декабря 1951 года. Не дождался он освобождения любимой.
Возвращение и долг
В феврале 1955-го военная коллегия вынесла определение, что состава преступления нет, дело прекратить, из ссылки освободить. Ариадне шёл сорок третий год. Волосы поседели, сердце сдавало, но она была жива. Вернулась в Москву, поселилась у тётки в коммуналке, в Мерзляковском.
Оставшиеся двадцать лет жизни посвятила каторжной работе иного рода. Собирала материнский архив, готовила издания сочинений Марины Цветаевой, добилась реабилитации отца.
Написала мемуары о матери, они стали главным свидетельством о судьбе поэта. В марте 1973-го случилось чудо: журнал «Звезда» опубликовал её воспоминания.
Переводила французскую поэзию, Гюго и Бодлера, Верлена с Готье. Союз писателей СССР принял её в 1962 году. В 1958-м они с Адой построили домик в Тарусе и прожили там рядом до самого конца.
А в 1965-м совершили путешествие на пароходе по Енисею до Диксона и обратно. Посмотрела Ариадна на место каторги со стороны, уже туристкой, с палубы.
Сердце барахлило с юности. Наследственность плюс пятнадцать лет советских «курортов», как она горько шутила.
Июль 1975-го начался с сильной боли, но Ариадна упрямо продолжала заниматься хозяйством. Ада вызвала неотложку, и Ариадну увезли в тарусскую больницу. Местный врач сделал кардиограмму и испугался: такой обширный инфаркт несовместим с жизнью.
26 июля, в девять утра, Ариадна Эфрон умерла. Ей было шестьдесят два года.
Ада Федерольф поставила памятник на её могиле, работу скульптора Павла Бондаренко, написала книгу воспоминаний и сохранила архив подруги.
Спустя годы, разбирая бумаги для воспоминаний о матери, Ариадна как-то сказала:
«Открываю детские тетради и сравниваю с ними то, что сейчас пишу, и просто волосы дыбом».
Она была слишком строга к себе. Нить Ариадны не оборвалась, она протянулась сквозь лабиринт репрессий и вывела к свету материнское наследие.
А заодно оставила нам письма из ссылки, которые один критик назвал «поэмой о Сибири, о вечных снегах, о жестоком одиночестве».
Книга этих писем, между прочим, называется «Жизнь есть животное полосатое».