Похороны вымотали всех. Земля промерзла на полтора метра, копачи матерились, ломая ломы о глину, техника не брала. Деда Игната опустили в мерзлую яму уже в сумерках.
Я остался в доме один. Бабку с сердечным приступом увезла скорая прямо с кладбища — в город, в реанимацию. А дом бросать нельзя. На улице минус тридцать, если печь не топить — к утру трубы отопления порвет, дом погибнет.
Я пообещал отцу, что отсижу девять дней. Пока бабку не выпишут или пока не решат, что делать дальше.
Первые две ночи прошли в ватной тишине. Дом привыкал к пустоте. Бревна трещали, отдавая тепло, пахло ладаном, корвалолом и еловой хвоей.
На третью ночь я проснулся ровно в 03:00.
Разбудил меня звук.
Тк. Тк. Тк.
Аккуратный, сухой стук в окно горницы.
Я лежал, глядя в побеленный потолок. Разум сразу подкинул спасительное объяснение: ветка. Старая яблоня растет у палисадника, ветер качнул, вот сучок и сыграл по стеклу.
Я перевернулся на другой бок.
На четвертую ночь ветра не было. Стоял мертвый, звенящий штиль.
В 03:00 звук повторился.
Тук. Тук. Тук.
Это была не ветка. Ветка скребет. А это был удар. Твердым о твердое. Ритмичный, осознанный.
Я встал, подошел к окну. Стекло затянуло плотной коркой морозных узоров, улицу не видно. Я приложил ладонь, протаял глазок.
Пусто. Луна заливает огород мертвенным светом. Сугробы под окном девственно чистые, наметенные ветром еще днем.
Если бы кто-то подошел к окну, он бы провалился по пояс, оставил бы рытвины.
— Птица, — прошептал я сам себе. — Синица с ума сошла, тепла ищет.
На шестую ночь мне стало по-настоящему жутко.
Я не спал. Я сидел в кухне, дверь в горницу была открыта.
Ровно в три часа.
ДЗЫНЬ-ТУК.
Звук изменился. Теперь это был звук металла о стекло.
Звонкий, резкий. Будто кто-то взял монету и с силой ударил плашмя по раме.
И сразу — скрежет. Медленный, протяжный скрип сверху вниз. Как гвоздем по зеркалу.
У меня мурашки побежали по затылку.
Я знал этот звук.
Дед Игнат носил на правой руке, на безымянном пальце, массивную серебряную печатку с чернью. Он никогда её не снимал, она вросла в палец. И когда он возвращался поздно, а дверь была заперта, он стучал в окно именно так — печаткой.
Дзынь.
Я схватил фонарь и топор (он теперь ночевал со мной) и выскочил на крыльцо.
Обежал дом.
Под окном горницы — никого. Снег гладкий, как простыня.
Но на стекле, в луче фонаря, я увидел это.
Царапина.
Глубокая, белая борозда длиной в ладонь. Кто-то с силой провел по стеклу чем-то тверже, чем лед.
Снаружи.
На высоте двух метров от земли.
Без следов ног внизу.
Седьмую и восьмую ночь я провел в аду.
Я включил свет во всех комнатах. Я врубил телевизор на полную громкость.
Но сквозь шум новостей, ровно в три ночи, пробивался этот звук.
Он становился яростным.
БАМ! БАМ!
Стекло вибрировало. Кто-то хотел войти. Или что-то отдать.
Я молился, путая слова. Стук прекращался только с первым криком соседского петуха в пять утра.
Наступила девятая ночь.
Последняя. Рубеж, когда душа окончательно уходит.
Я знал, что сегодня будет финал.
Я задвинул шторы. Придвинул к окну тяжелый комод, забаррикадировав проем.
Сел в углу, сжимая топор.
На часах 02:55.
Тишина такая, что слышно, как гудит кровь в ушах.
03:00.
Тишина.
03:05.
Тишина.
Я начал выдыхать. Неужели всё? Отпустило?
И тут раздался звон.
Не стук.
ТРЕСЬ!
Лопнуло внешнее стекло. Оно не выдержало давления снаружи. Звон осыпающихся осколков резанул по нервам.
В доме стало тихо.
Внутреннее стекло (в деревнях рамы двойные) осталось целым.
Я сидел, боясь пошевелиться, минут двадцать.
Потом холодное любопытство пересилило страх.
Я подошел к комоду. Отодвинул его край.
Посветил фонариком в окно.
Внешнего стекла не было — оно осыпалось на улицу и внутрь, в пространство между рамами.
А там, между рамами, на старой облупленной краске, что-то лежало.
Маленький, темный предмет.
Я присмотрелся.
Это было кольцо.
Дедова серебряная печатка.
Я помнил её. Я помнил, как в морге санитар сказал: «Снять не могу, пальцы отекли, суставы закостенели. Придется хоронить так».
Мы похоронили его с этим кольцом. Я лично видел его на синем, раздутом пальце, когда забивали крышку гроба.
Кольцо лежало между стеклами.
Оно пробило первую преграду, но остановилось перед второй.
От него шел пар. Оно было не просто холодным — оно было ледяным, промороженным могильной землей.
Оно вернулось.
Или он вернул его. Серебро жжет мертвых, говорят. Или держит их здесь, не дает уйти.
Я не стал открывать внутреннюю раму ночью.
Я досидел до рассвета в валенках и куртке.
Утром я аккуратно открыл окно. Взял кольцо пинцетом.
Положил в банку со святой водой.
Днем я поехал на кладбище.
Я боялся увидеть разрытую могилу. Следы зверей, вандалов...
Но могила была идеальной.
Снежный холм был ровным, укрытым венками, припорошенным свежим снегом. Наст был твердым, как камень. Ни единой трещины, ни единой норы.
Тело никто не трогал.
Кольцо прошло сквозь крышку гроба. Сквозь полтора метра глины. Сквозь снег.
Я не стал закапывать его обратно. Если он избавился от него — значит, так надо.
Я отвез кольцо в церковь, отдал батюшке на переплавку, на оклад иконы.
— Тяжелое оно, — сказал священник, взвесив кольцо на ладони. — Холодом от него тянет.
Больше стука не было.
Бабушку выписали через две недели. Возвращаться в пустой дом она отказалась наотрез — сказала, что сердце там тоска давит, да и страшно одной на краю села. Родители забрали её к себе в город, доживать в тепле и покое.
Дом мы продали весной.
Но новые жильцы иногда говорят странное.
Когда наступают сильные морозы, стекло в той комнате всегда покрывается инеем первым.
И узор на стекле всегда один и тот же.
Как будто к стеклу, с той стороны, прижата огромная ладонь.
Без одного пальца.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#мистика #реальнаяистория #хоррор #деревенскиебайки