— Ты вообще соображаешь, что ты сейчас сказала? Ты меня в собственном доме унизила! — Дима швырнул куртку на стул так, будто метил не в мебель, а в Катю.
Она даже не сразу подняла глаза. Помешала ложкой остывший чай, прислушалась к собственному дыханию — ровному, натянутому, как струна.
— Я тебя не унижала. Я просто забрала свои ключи у твоей мамы. Потому что я устала приходить домой и натыкаться на неё, как на мебель, которую забыли вынести.
Дима резко развернулся.
— Ты опять всё перекручиваешь. Она помогает. Она переживает. У нас семья, если ты забыла.
Катя усмехнулась — коротко, без радости.
— Семья — это когда спрашивают, а не ставят перед фактом. А не когда взрослая женщина ходит по моей квартире и комментирует, как будто я сдаю ей отчёт.
Он хотел что-то ответить, но в прихожей уже цокали каблуки. Уверенно, с нажимом — так ходят люди, уверенные в своём праве на любое пространство.
— Я, между прочим, всё слышу, — раздался голос Тамары Ивановны. — И сразу скажу: если у меня есть ключ, значит, я могу зайти. Мне его дал мой сын. А если у вас тут беспорядок — не надо на меня обижаться.
Катя медленно поставила кружку.
— Здравствуйте. Мы как раз обсуждаем, почему вы считаете, что можете приходить без предупреждения.
Свекровь сняла перчатки, аккуратно сложила, будто собиралась надолго задержаться.
— Потому что вы молодые и пока не понимаете, как надо жить. Я смотрю — тесно, неуютно, всё как-то наспех. Ты, Катя, явно не справляешься.
— С чем именно? — спокойно спросила Катя.
— Со всем. С бытом, с порядком, с атмосферой в доме. Женщина должна создавать уют, а не доказывать, что она тут хозяйка.
Катя улыбнулась, но в глазах появилась жёсткость.
— А я и есть хозяйка. Квартира моя.
— Ну и что? — фыркнула Тамара Ивановна. — Теперь вы семья. Всё общее.
— Общая жизнь — не значит общий контроль, — отрезала Катя.
Дима нервно переступил с ноги на ногу.
— Кать, ну давай без… Ты опять всё обостряешь.
Она повернулась к нему.
— А ты опять делаешь вид, что ничего не происходит.
Тамара Ивановна скрестила руки.
— Мы вообще-то с Димой обсудили, что квартиру надо продавать. Покупать побольше, всем будет удобно. Деньги — в общее дело. Ты же не против?
Катя даже рассмеялась — тихо и опасно.
— Вы это серьёзно сейчас?
— Абсолютно, — кивнула свекровь. — Решение разумное.
— Только вы забыли спросить меня.
— Ты часть семьи, — пожала плечами Тамара Ивановна. — Старшие решают.
Катя встала.
— Тогда сразу скажу: продавать я ничего не буду. И участвовать в этом цирке тоже.
Лицо свекрови напряглось.
— Ты ведёшь себя эгоистично.
— А вы ведёте себя так, будто я — мебель, — спокойно ответила Катя.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Дима смотрел в пол, как подросток, которого вызвали к директору.
Катя вдруг ясно поняла: он не на её стороне. И, скорее всего, никогда не был.
Позже, когда Тамара Ивановна ушла, хлопнув дверью с демонстративной обидой, Дима попытался сгладить разговор.
— Ну зачем ты так резко… Можно же было мягче. Она всё-таки моя мама.
Катя смотрела на него устало.
— А я — твоя жена. Или это так, формальность?
Он замялся.
— Я просто не хочу скандалов.
— Ты не хочешь ответственности, — поправила она.
Утром он ушёл на работу молча. Без привычного поцелуя, без шуток. Квартира вдруг стала непривычно большой и тихой. Катя ходила по комнатам, будто проверяла, всё ли на месте, всё ли ещё принадлежит ей.
Днём позвонила Тамара Ивановна. Катя не взяла трубку. Потом ещё раз. И ещё. В итоге ответила.
— Ты подумала? — сразу спросили на том конце.
— Да. Моё решение не меняется.
— Ты разрушаешь семью, — резко сказала свекровь.
— Нет. Я просто перестаю быть удобной.
Катя отключила звонок и впервые не почувствовала ни вины, ни сожаления.
Вечером Дима вернулся раздражённый.
— Мама сказала, ты с ней грубо говорила. Зачем ты всё усугубляешь?
Катя посмотрела на него долго, внимательно.
— Дим, ты вообще понимаешь, что они хотят забрать у меня единственное, что у меня есть? И ты при этом переживаешь, что я была недостаточно вежливой?
Он начал ходить по комнате, нервно жестикулируя.
— У отца проблемы с деньгами. Им реально тяжело. Мы могли бы помочь.
— Помочь — не значит отказаться от своей жизни, — отрезала Катя.
Он замолчал. И это молчание было громче любого крика.
Ночью они лежали рядом, но будто в разных мирах. Катя смотрела в потолок и чувствовала, как что-то внутри неё окончательно перестаёт надеяться.
Утром Дима собирался к родителям.
— На пару дней, — сказал он неуверенно. — Надо всё обсудить.
Катя стояла у окна.
— Езжай.
Он замялся в дверях.
— Ты злишься?
Она повернулась.
— Я просто делаю выводы.
Дверь закрылась. В квартире стало слишком тихо.
Катя медленно села на диван и вдруг поняла: дальше всё будет только жёстче. И отступать уже некуда.
Вечером первого дня без Димы Катя вдруг поймала себя на странном ощущении: тишина в квартире перестала быть враждебной. Она не давила, не звенела в ушах, не напоминала о пустоте. Она просто была. Как чистый лист, который ещё страшно трогать, но уже приятно на него смотреть.
Катя ходила из комнаты в комнату, не включая свет. За окном медленно ползли огни машин, внизу кто-то ругался из-за парковки, где-то наверху хлопала дверь. Обычная жизнь, чужая, равнодушная, и от этого — удивительно успокаивающая.
Она села на подоконник, обняла колени и вслух сказала:
— Ну что, вот и остались мы с тобой вдвоём.
Квартира, конечно, не ответила. Но в этой тишине было больше честности, чем во всех последних разговорах с мужем.
На следующий день позвонила Тамара Ивановна.
Катя смотрела на экран и понимала: если не возьмёт трубку сейчас, та приедет. И будет хуже.
— Да, — сказала она ровно.
— Катя, ты вообще понимаешь, что ты натворила? — голос был резкий, без вступлений. — Дима сидит у нас, как побитый. Ты довольна?
— Я никого не била, — спокойно ответила Катя. — Он взрослый человек и сам сделал выбор.
— Какой выбор? Его просто довели! Ты его поставила перед фактом!
Катя усмехнулась:
— Интересно. А когда вы ставили меня перед фактом — это как называлось?
Пауза.
— Ты всё воспринимаешь в штыки. Мы хотели как лучше.
— Вы хотели как удобнее вам.
— Ты разрушаешь семью, — с нажимом повторила Тамара Ивановна.
Катя вдруг почувствовала, как внутри поднимается усталость — не злость, не обида, а именно усталость, тяжёлая и взрослая.
— Семью нельзя разрушить одним разговором, — сказала она. — Если она разваливается, значит, там давно были трещины.
— Ты слишком много о себе думаешь.
— А вы слишком мало.
Тамара Ивановна резко выдохнула.
— Ладно. Я приеду. Нам надо поговорить нормально, а не по телефону.
— Приезжайте, — ответила Катя. — Только без крика.
— Посмотрим, — сухо сказала свекровь и отключилась.
Катя поставила телефон на стол и почувствовала, как внутри всё снова собирается в тугой ком. Но теперь это был не страх. Скорее готовность.
Через час в дверь позвонили.
Тамара Ивановна вошла, не снимая пальто, оглядела квартиру так, будто искала следы преступления.
— Ну, — сказала она, — давай поговорим.
Катя села напротив.
— Давайте.
— Ты понимаешь, что ты поставила Диму между двух огней? — начала свекровь. — Ты вынуждаешь его выбирать.
— А вы не вынуждали? — тихо спросила Катя.
— Мы — родители. Мы имеем право.
— На контроль — нет, — отрезала Катя. — На советы — да. Но не на давление и не на распоряжение моей жизнью.
Тамара Ивановна поджала губы.
— Ты всегда была сложной. С характером. Я это сразу видела.
— А я сразу видела, что вы привыкли, чтобы вас слушались, — спокойно ответила Катя. — Просто раньше я молчала.
— Вот и зря.
— Нет. Именно поэтому сейчас я наконец говорю.
Свекровь замолчала, потом неожиданно сказала:
— Ты думаешь, мне легко? Я всю жизнь тащила семью. Всё на мне было. И теперь я просто хочу, чтобы у сына было надёжно.
— Надёжно — это не значит под вашим надзором, — сказала Катя. — Надёжно — это когда человек сам отвечает за свои решения.
— А если он ошибётся?
— Это будет его ошибка, — твёрдо сказала Катя. — Но вы не даёте ему даже шанса.
Тамара Ивановна смотрела на неё долго, внимательно, как будто впервые видела не “невестку”, а просто женщину.
— Ты его любишь? — вдруг спросила она.
Катя замялась.
— Я любила. Очень.
— А сейчас?
Катя выдохнула:
— Сейчас я устала бороться за право быть собой.
Тамара Ивановна резко встала.
— Значит, всё? Ты просто так сдаёшься?
— Я не сдаюсь. Я перестаю воевать.
Свекровь молча надела перчатки и вышла, не хлопнув дверью. Это было даже страшнее, чем хлопок.
Прошло несколько дней.
Катя работала, возвращалась домой, готовила ужин, читала, иногда просто сидела в тишине. И вдруг поймала себя на том, что начала улыбаться без причины. Не от радости, а от внутреннего покоя, который давно был забыт.
В четверг вечером раздался звонок в дверь.
На пороге стоял Дима.
Он выглядел осунувшимся, но спокойным. В глазах — не суета, не привычная растерянность, а что-то более трезвое.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
Он прошёл в квартиру, неловко поставил рюкзак у стены.
— Можно поговорить?
— Можно.
Они сели на кухне. Между ними — стол, как маленький барьер.
— Я много думал, — начал Дима. — Реально много. Мама, конечно, давит, но… ты права. Я всю жизнь прячусь за чужие решения. Мне проще согласиться, чем спорить.
Катя молчала.
— Я хочу всё изменить, — продолжил он. — Я готов поставить условия. Готов перестать пускать её в нашу жизнь так глубоко. Я… я хочу вернуться. Если ты позволишь.
Он смотрел на неё с надеждой, почти по-детски.
Катя чувствовала, как внутри всё сжимается — не от желания, а от жалости.
— Дим, — тихо сказала она, — ты говоришь правильные слова. Но ты их уже говорил. Не так уверенно, не так красиво, но смысл был тот же.
— Сейчас всё иначе, — быстро сказал он. — Я правда понял.
— Понять — мало, — ответила Катя. — Нужно жить по-другому каждый день. А ты пока умеешь только обещать.
Он опустил глаза.
— Ты мне не веришь?
Катя посмотрела на него честно.
— Я тебе больше не доверяю так, как раньше. А без этого семья — это просто совместное проживание.
— Ты готова всё закончить? — голос его дрогнул.
— Я готова перестать тянуть то, что уже не держится, — сказала она. — Нам будет больно сейчас. Но если мы снова попробуем, боль будет долгой и вязкой.
Дима долго молчал. Потом кивнул.
— Понятно.
Он встал, взял рюкзак.
— Спасибо, что сказала прямо.
— Спасибо, что услышал.
Он ушёл тихо.
Катя закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось, но не от паники — от ощущения, что что-то важное завершилось.
Через месяц пришло уведомление из суда. Всё оформлено. Без скандалов, без дележа, без грязи.
Катя держала конверт в руках и вдруг поняла: ей не хочется плакать. Ей хочется жить.
Вечером она открыла окно, впустила холодный воздух, поставила чайник. Села у стола, посмотрела на свои руки — спокойные, уверенные.
За окном двор жил своей жизнью: кто-то ругался, кто-то смеялся, дети носились между машинами, дворник лениво подметал дорожку.
Обычная жизнь. И в этой обычности было что-то настоящее.
Катя тихо сказала:
— Теперь всё по-честному.
Она знала: впереди будет не всегда легко. Будут ошибки, сомнения, одиночество. Но больше не будет ощущения, что её жизнь кому-то принадлежит.
И это было главное.
Конец.