Аленке не просто хотелось есть — живот сводило так, будто внутри поселился злой, колючий еж. Бабушка Нюра не вставала уже второй день. В доме было тихо, слишком тихо, и эта тишина пугала семилетнюю девочку больше, чем голод. Утром забегала соседка, тетя Галя, женщина грузная и вечно всем недовольная. Она постояла у кровати, поцокала языком, глядя на исхудавшее, желтоватое лицо старушки, и бросила Аленке, даже не глядя на нее:
— Ну всё, девка. Отходит твоя бабка. Готовься.
К чему готовиться, Аленка понимала смутно, но сердце сжалось от ледяного предчувствия. Она знала, что мамы с папой у нее нет и никогда не было — так уж вышло, бабушка говорила, что они «на небесах», хотя Аленка часто смотрела на облака и никого там не видела. Если бабушка уйдет к ним, Аленка останется здесь совсем одна.
— В детдом тебя заберут, — припечатала тетя Галя, уже стоя в дверях. — Опека быстро приедет.
В детский дом не хотелось до дрожи. Аленка однажды видела местных детдомовских, когда гуляла у парка. Они шли строем, одинаково одетые, с одинаково стрижеными затылками, и смотрели на прохожих исподлобья, как маленькие волчата.
А еще был Петька — вихрастый пацан с соседней улицы, который сбежал из дома полгода назад. Петька был для Аленки авторитетом. Однажды он сидел на заборе, болтал ногами в рваных кедах и просвещал ее:
— В детдоме, Аленка, труба. Тюрьма натуральная.
— Как тюрьма? — округлила глаза девочка.
— А так. На обед — строем, спать — по команде. И кормят одной перловкой, пустой, без масла. Если провинишься — в карцер. Я знаю, мне пацаны рассказывали. Ты в тюрьму хочешь?
Аленка тогда замотала головой так сильно, что косички хлестнули по щекам. В тюрьму она не хотела. Петька спрыгнул с забора, гордо выпятил грудь:
— Вот я на воле живу. Сам себе хозяин. Захотел — пошел гулять, захотел — спать лег.
— А где спать-то? — робко спросила Аленка. — Зимой же холодно.
— Ой, ты жизни не знаешь! — отмахнулся Петька. — Подвалы есть теплые, трубы. А если повезет, можно в частный сектор податься. Там бабки сердобольные, пустят переночевать, еще и пирожком угостят. Главное — в полицию не попасться.
Эти слова прочно засели в детской голове. И сейчас, сидя у кровати бабушки, Аленка приняла решение. Она не даст забрать себя в «тюрьму». Она будет жить на воле, как Петька.
Бабушка тяжело вздохнула во сне. Аленка погладила ее сухую, пергаментную руку. На тумбочке стояли пустые пузырьки из-под лекарств. Маленькие желтые таблеточки, которые бабушка пила от сердца, закончились три дня назад. Пенсии не хватило. Бабушка тогда плакала, пересчитывала мелочь, но на новые лекарства не наскребла.
«Вот если бы у меня были деньги, — подумала Аленка, — я бы купила ей таблетки. И она бы не умерла».
Мысль эта обожгла. Нужно добыть денег. Петька говорил: «Хочешь жить — умей вертеться. На рынке проще всего. Там толпа, никто на малявок не смотрит».
Весь день Аленка не решалась выйти. Было страшно оставить бабушку. Но к вечеру голод стал невыносимым. Она на цыпочках обошла дом. В шкафу, на нижней полке, лежал пакет, туго перевязанный бечевкой. Бабушка называла его «смертным».
— Это, внученька, мне на смерть, — говорила она спокойно, перебирая вещи. — Платье новое, платочек, тапочки белые. Чтоб красивой быть перед Богом.
— Зачем умирать, бабуля? — плакала Аленка.
— Эх, ягодка моя... Что ж с тобой будет-то?
Теперь этот вопрос висел в воздухе тяжелой тучей. Аленка накинула старую курточку, сунула ноги в стоптанные ботинки и вышла на улицу.
Вечерний город встретил ее шумом и огнями. Ноги сами принесли к рынку, но он уже закрывался. Продавцы сворачивали лотки, угрюмые грузчики катили тележки. Украсть ничего не получилось, удалось лишь подобрать с земли раздавленное, грязное яблоко. Аленка обтерла его рукавом и съела, давясь слезами.
Домой она вернулась в сумерках. Дверь была не заперта, но внутри стояла странная, звенящая тишина. Аленка вошла в комнату. Бабушка лежала так же, как и утром, но лицо ее стало совсем белым, а черты заострились.
— Бабуля? — позвала Аленка.
Ответа не было. Девочка подошла, тронула руку — холодная. Как лед на луже в ноябре.
Аленка не закричала. Она просто села на пол и зажала рот ладошками, раскачиваясь из стороны в сторону. Она поняла: всё. Бабушки больше нет. И теперь за ней придут. Те самые, из «тюрьмы».
В дверь громко постучали.
— Нюра! Открывай, это я, Галина! Врача я вызвала, пусть посмотрят тебя!
Аленка встрепенулась, как загнанный зверек. Если сейчас войдут — ее сразу заберут. Она метнулась к задней двери, ведущей на веранду, выскочила в огород, перелезла через хлипкий заборчик и побежала. Бежала долго, не разбирая дороги, пока легкие не начали гореть огнем. Забилась в какую-то полуразвалившуюся сараюшку на краю чужого двора, зарылась в кучу старого тряпья и забылась тревожным, тяжелым сном.
Разбудило ее солнце и страшное урчание в животе. Есть хотелось так, что темнело в глазах. Аленка выбралась из укрытия, отряхнулась. Надо идти на рынок. Там еда. Там деньги. Там спасение.
Рынок гудел, как растревоженный улей. Запахи сводили с ума: пахло жареным мясом, свежим хлебом, квашеной капустой и специями. Какая-то тетка в белом фартуке зычно кричала:
— Беляши! Горячие беляши! С мясом, с луком, сочные!
Аленка сглотнула вязкую слюну. Она шла сквозь толпу, маленькая, незаметная, высматривая «добычу», как учил в своих рассказах Петька.
«Ищи ротозеев, — звучал в голове его голос. — Тех, кто ворон считает».
И она увидела. У прилавка с фруктами стояла пожилая женщина. Одета она была богато: красивое пальто, шляпка, на шее — шелковый шарфик. Она что-то увлеченно обсуждала с продавцом, выбирая персики. Ее сумка висела на сгибе локтя, а пухлый кожаный кошелек она неосмотрительно положила прямо на ящик с яблоками, чтобы двумя руками ощупать фрукт.
Сердце Аленки забилось где-то в горле. Вот оно. Этого кошелька хватит на еду. Надолго хватит. Может, даже удастся уехать в другой город, где нет детских домов.
Девочка, словно тень, скользнула к прилавку. Продавец взвешивал персики, женщина что-то говорила, смеясь. Никто не смотрел вниз. Маленькая ручка метнулась вперед, пальцы сжали теплую кожу кошелька. Секунда — и Аленка уже нырнула обратно в людской поток.
Она не шла — она почти летела, петляя между рядами, прижимая добычу к груди под курткой. Страх ледяной иглой колол спину. Казалось, сейчас кто-то схватит за плечо, закричит: «Держи воровку!». Но никто не гнался.
Выбежав за ворота рынка, Аленка свернула в первый попавшийся проулок, забежала за угол кирпичного магазина и прижалась спиной к стене, тяжело дыша. Получилось! Она сделала это! Теперь она купит булку. Две булки. И колбасы.
Дрожащими руками она достала кошелек. Он был тяжелый, приятный на ощупь. Щелкнула замочком. Внутри лежали бумажки — красные, синие, зеленые. Много денег. Столько Аленка никогда в жизни не видела.
Она уже хотела закрыть его и бежать в магазин, как вдруг взгляд зацепился за прозрачный кармашек внутри кошелька.
Там лежала пластинка таблеток. Маленьких. Желтых.
Точно таких же, какие пила бабушка Нюра. И которых ей не хватило, чтобы жить.
Аленка замерла. Мир вокруг перестал шуметь. Она смотрела на эти таблетки, и перед глазами стояло лицо бабушки. А что, если та женщина, у прилавка, тоже болеет? Что, если без этих таблеток у нее остановится сердце прямо сейчас? Вдруг у нее тоже есть внучка, которая ждет ее дома? И если бабушка умрет, ту внучку тоже заберут в детский дом?
— Нет... — прошептала Аленка. — Не надо.
Голод никуда не делся, он грыз внутренности, но страх стать причиной чьей-то смерти оказался сильнее. Она вспомнила холодную руку бабушки Нюры. Она не хотела, чтобы та красивая дама стала такой же холодной.
Аленка захлопнула кошелек и, не помня себя, бросилась обратно. Бежать было труднее, ноги стали ватными. Слезы застилали глаза, размазывая по щекам уличную грязь.
«Только бы успела, только бы не умерла!» — пульсировало в голове.
Она влетела в рыночные ряды, расталкивая недовольных покупателей.
— Куда прешь, мелюзга! — крикнул кто-то.
Аленка не слышала. Она искала глазами шляпку.
Вон она! Женщина все еще стояла у того же прилавка. Она растерянно хлопала себя по карманам, заглядывала в сумку. Лицо ее было бледным, растерянным. Продавец равнодушно отвернулся к другим клиентам.
Аленка подбежала к ней и, задыхаясь, протянула кошелек:
— Тетенька! Возьмите! Вы... вы забыли!
Женщина вздрогнула и обернулась. Она увидела перед собой маленькую, чумазую девочку в старой куртке, которая протягивала ей пропажу.
— Господи... — выдохнула она, хватая кошелек. — Нашелся! А я уж думала — всё, украли. Спасибо тебе, деточка! Где же ты его нашла?
Аленка подняла на нее заплаканные глаза. Врать сил не было.
— Я... я его украла, — тихо, сквозь всхлипы, призналась она.
Женщина замерла. Она внимательно посмотрела на девочку, перевела взгляд на кошелек, потом снова на ребенка. В ее глазах не было злости, только безмерное удивление.
— Украла? — переспросила она мягко. — Зачем же ты тогда вернула? Испугалась?
— Нет... — Аленка размазала слезы кулаком. — Я кушать очень хотела. Я думала, куплю еды. А потом открыла... а там таблетки. Желтые. Как у моей бабушки.
— И что?
— У бабушки такие кончились, и она умерла позавчера, — Аленку прорвало, она заговорила быстро, захлебываясь словами. — А денег не было купить. И я подумала: если я ваши заберу, вы тоже умрете без таблеток. Не умирайте, пожалуйста! Не надо!
Она разревелась в голос, горько и безутешно, оплакивая и свою бабушку, и свой голод, и свою несчастную воровскую долю.
Женщина — ее звали Антонина Павловна — почувствовала, как у нее самой защипало в глазах. Она присела на корточки, не обращая внимания на грязный асфальт, и прижала к себе худенькое тельце.
— Тише, маленькая, тише, — шептала она, гладя девочку по спутанным волосам. — Никто не умрет. Я живая, видишь? Ты меня спасла. Ты настоящий герой. Ну всё, всё... Ты когда ела последний раз?
Аленка всхлипнула:
— Позавчера суп... И сегодня яблоко нашла.
— Ох ты ж, Господи... — Антонина Павловна решительно поднялась, крепко взяв девочку за руку. — Так, пошли. Тут недалеко моя машина. И живем мы рядом. Сейчас поедем ко мне, и накормлю тебя так, что забудешь, что такое голод.
— А вы меня в полицию не сдадите? — с надеждой и страхом спросила Аленка.
— Какая полиция? — возмутилась женщина. — Ты мне жизнь спасла, считай. Имущество вернула. Ты моя гостья.
— А в детский дом? — еще тише спросила девочка. — Соседка сказала, меня в детский дом заберут, там как в тюрьме. Я поэтому и убежала.
Антонина Павловна на секунду сжала губы, сдерживая эмоции.
— Не бойся. Никому я тебя не отдам. Пойдем.
Они вышли с рынка. Аленка семенила рядом, с трудом поспевая за своей спасительницей. Впервые за последние дни ей стало капельку теплее.
Дом, куда они приехали, был не просто домом — дворцом. Высокий потолок, сверкающая люстра, мягкие ковры, в которых утопали ноги. Аленка боялась ступить лишний шаг, чтобы не запачкать эту красоту своими грязными ботинками.
— Разувайся, милая, не стесняйся, — командовала Антонина Павловна. — Люба! Любовь Григорьевна! У нас гости!
В коридор вышла полная женщина в переднике, с добрым, круглым лицом. Увидев чумазую гостью, она всплеснула руками:
— Антонина Павловна, батюшки! Откуда такое чудо?
— С рынка, Любаша. Девочка голодная. Давай-ка быстро: борщ вчерашний грей, котлеты, пюре. И чай с пирогом. Живо!
— Бегу, бегу! — засуетилась домработница.
Аленку отвели в ванную. Теплая вода, душистое мыло, пушистое полотенце — все это казалось сном. Антонина Павловна нашла какую-то свою старую футболку, которая Аленке была как платье, и шерстяные носки.
— Вот так, — приговаривала она, помогая девочке умыться. — Сейчас покушаешь.
На кухне Аленка ела так быстро, что Любовь Григорьевна только охала и подкладывала добавки.
— Не спеши, деточка, не спеши, подавишься. Еды много.
Когда тарелка опустела, Аленку начало клонить в сон. Тепло и сытость сделали свое дело.
— Пойдем, я постелю тебе на диване в гостиной, — сказала хозяйка.
В этот момент входная дверь открылась.
— Мам, мы приехали! Ты трубку не берешь, мы волновались!
В прихожую вошли двое: высокий мужчина с добрыми глазами и молодая красивая женщина. Это были сын Антонины Павловны, Виктор, и его жена Елена.
— Витя, Леночка, тише, — шикнула на них Антонина Павловна, прикладывая палец к губам. — У нас ребенок спит.
— Ребенок? — удивилась Елена. — Какой ребенок? Мам, ты опять кого-то приютила? В прошлый раз это был кот, теперь...
Антонина Павловна увела их на кухню и, пока Аленка, свернувшись калачиком под пледом, проваливалась в глубокий сон, рассказала им всё. И про украденный кошелек, и про таблетки, и про умершую бабушку.
— Она ведь не для себя воровала, понимаете? — горячо говорила Антонина. — Вернее, для себя, от голода, но совесть у нее... Чистая душа. Испугалась, что я умру. А ведь могла просто убежать с деньгами.
Елена слушала, и на глазах у нее наворачивались слезы. Они с Виктором жили вместе уже восемь лет. Дом был полная чаша, работа хорошая, друг друга любили, но главного не было. Детская комната в их квартире стояла пустая, с нежно-голубыми обоями, которые они поклеили еще три года назад в надежде на чудо. Но врачи только разводили руками. Диагнозы, процедуры, снова диагнозы... Надежда таяла с каждым месяцем.
— Можно на нее посмотреть? — тихо спросил Виктор.
Они на цыпочках вошли в гостиную. Аленка спала, подложив ладошку под щеку. Во сне она иногда всхлипывала, и брови ее жалобно сдвигались.
Елена посмотрела на мужа. Виктор посмотрел на жену. Им не нужны были слова. В этом маленьком, беззащитном комочке на огромном диване они увидели что-то родное. Боль, которая жила в их сердцах от невозможности стать родителями, вдруг встретилась с болью одиночества этой девочки.
— Мы не можем отдать ее в приют, Вить, — прошептала Елена, сжимая руку мужа. — После того, что она пережила... Это сломает ее.
— Я знаю, — кивнул он. — Не отдадим.
Конечно, всё решилось не за один день. Были сложности с опекой, оформление бумаг, поиски родственников (которых, к счастью или сожалению, не оказалось). Антонина Павловна подняла все свои связи, Виктор обивал пороги инстанций. Пока шли суды и проверки, оформили временную опеку.
Аленка первое время боялась. Боялась, что это сон, что ее прогонят, что тетя Галя-соседка придет и заберет ее. Она прятала хлеб под подушку — привычка, от которой удалось избавиться не сразу. Но любовь творит чудеса. Постепенно, день за днем, лед в ее сердце таял. Она видела, как Елена читает ей сказки на ночь, как Виктор учит ее кататься на велосипеде во дворе, как бабушка Антонина (теперь просто бабушка Тоня) печет для нее те самые пироги, только вкуснее рыночных в сто раз.
Прошло время. Дни складывались в недели, недели в месяцы. Жизнь вошла в новое, счастливое русло.
...Яркое сентябрьское солнце заливало школьный двор. Играла музыка, первоклашки с огромными бантами и букетами гладиолусов выстраивались на линейку.
— Аленка, стой ровно, бант поправлю! — Елена, нарядная и взволнованная, одергивала белый фартучек на дочери.
— Мам, ну не души! — смеялась Аленка. Она выросла, щеки порозовели, а в глазах вместо испуга плясали веселые искорки.
— Волнуется мать, имеет право, — улыбнулся Виктор, поправляя галстук. — Первый раз в первый класс.
— И бабушка Тоня пришла! — радостно вскрикнула Аленка и помахала рукой.
Антонина Павловна стояла чуть поодаль, опираясь на элегантную трость. Рядом с ней, поддерживая ее под локоть, стояла верная Любовь Григорьевна. Старушка смотрела на свою внучку и вытирала платочком уголки глаз.
«А ведь если бы не тот кошелек... — подумала она. — Если бы не те таблетки... Как странно и мудро плетет судьба свои узоры».
— Ну что, дочь, готова грызть гранит науки? — подмигнул Виктор.
— Готова! — звонко ответила Аленка. — Пап, а мы потом пойдем мороженое есть?
— Обязательно. И торт купим. Самый большой.
Елена обняла дочку, прижала к себе.
— Я тебя очень люблю, ты же знаешь?
— И я тебя, мамочка. И папу. И бабушку Тоню.
Зазвучал школьный звонок. Маленькая девочка с большим букетом шагнула в новую жизнь, крепко держа за руки своих родителей. Она больше не боялась голода и одиночества. Она знала: даже если совершишь ошибку, главное — вовремя остановиться и послушать свое сердце. Ведь именно оно привело ее домой.
А через полгода в семье случилось еще одно чудо — Елена узнала, что ждет ребенка. Врачи только развели руками: «Психологический блок снят, бывает же такое!». Аленка ждала братика Артемку больше всех и обещала, что научит его всему: и читать, и на велосипеде кататься, и никогда, никогда не брать чужого.
Если вам понравилась история, просьба поддержать меня кнопкой палец вверх! Один клик, но для меня это очень важно. Спасибо!