— Это МОЯ квартира, и ты даже не думай распоряжаться ею за моей спиной, — сказала Виктория так, что Андрей вздрогнул. — И если ты ещё раз придёшь ко мне с разговорами про «надо посоветоваться с мамой», разговор будет короткий.
Андрей сидел за кухонным столом, упершись локтями в скользкую столешницу, и смотрел на неё снизу вверх, как школьник на завуча. Перед ним остывал ужин — он не притронулся ни к чему, кроме чая. Чашка давно стояла пустая, он машинально крутил её за ручку.
— Вика, ты сейчас перегибаешь, — сказал он наконец, стараясь говорить спокойно. — Я просто хочу понять, что происходит. Ты вдруг начинаешь говорить про деньги, про какие-то проекты, про залоги… Мы вообще семья или каждый сам за себя?
Она усмехнулась. Резко, без веселья.
— Семья — это когда не бегут жаловаться матери при первом же сложном разговоре. А у нас что? Я озвучила идею — и через день ты уже повторяешь её словами Раисы Петровны.
Он отвёл взгляд. За окном медленно гасли окна соседнего дома, ноябрь подползал к вечеру вязкой серой массой. Этот район всегда действовал на Викторию угнетающе: одинаковые дворы, одинаковые лавочки, одинаковые разговоры про «лишь бы не хуже, чем у других».
— Ты несправедлива, — пробормотал Андрей. — Она просто переживает. Ты же знаешь маму.
Она знала. Слишком хорошо.
— Я знаю, — кивнула Виктория. — Поэтому и говорю тебе сразу. Я открываю свой салон. Я готовилась к этому не месяц и не два. У меня есть расчёты, есть клиенты, есть деньги. И мне не нужно ничьё разрешение.
— Деньги? — он вскинул голову. — Какие деньги, Вика? Мы живём от зарплаты до зарплаты. Или ты что-то от меня скрываешь?
Вот оно. То самое место, где разговор всегда ломался.
— Я откладывала, — сказала она. — Да, не всё несла в общий котёл. Потому что знала: если скажу — ты начнёшь сомневаться, советоваться, тормозить. А мне надо идти вперёд.
— То есть ты меня обманывала? — голос его стал выше, резче. — Прекрасно. Значит, ты уже всё решила. Тогда зачем вообще со мной разговаривать?
Она посмотрела на него внимательно, будто впервые. Невысокий, аккуратный, вечно старающийся быть удобным. Человек, который всегда выбирал самый безопасный вариант и считал это мудростью.
— Я разговариваю не за разрешением, Андрей. Я говорю, потому что мы живём вместе. Пока ещё.
Он резко встал, стул царапнул пол.
— Я не готов это обсуждать. Ты лезешь в авантюру и хочешь, чтобы я молча кивал. Так не будет.
Он ушёл в комнату, хлопнув дверью. Виктория осталась на кухне одна. Холодильник монотонно гудел, где-то капала вода из плохо закрученного крана. Всё это было знакомо до отвращения — как фон, который сопровождает жизнь, когда она давно перестала быть твоей.
Следующие дни они существовали рядом, почти не соприкасаясь. Андрей задерживался на работе, говорил коротко, сухо, будто выполнял обязательную программу: спросить, купила ли она хлеб, напомнить про квартплату. Виктория не лезла. Она вдруг ясно поняла: всё, что могла сказать, она уже сказала.
В субботу он собрался и, не глядя на неё, бросил:
— Заеду к маме. Надо помочь кое с чем.
Она кивнула. Внутри было пусто, без привычного раздражения. Пусто — и оттого страшно спокойно.
Она решила отвезти Раисе Петровне пустые банки, которые та просила ещё на прошлой неделе. Повод был формальный, но Виктории хотелось движения, дороги, любого действия, лишь бы не сидеть в квартире, пропитанной недосказанностью.
Двор у свекрови встретил её тишиной. Листья липли к асфальту, детская площадка пустовала. И только на лавочке, ближе к подъезду, сидели двое.
Она узнала их сразу.
Андрей ссутулился, сцепив пальцы, а Раиса Петровна наклонилась к нему почти вплотную, говорила быстро, с нажимом, как умела только она.
— Ты понимаешь, что она вас утянет? — донёсся до Виктории голос свекрови. — Сегодня салон, завтра долги, потом приставы. А крайним кто будет? Ты.
Виктория остановилась. Коробка в руках стала неожиданно тяжёлой.
— Мам, ну не всё так… — Андрей говорил неуверенно, и это «ну» было красноречивее любых слов.
— Всё именно так, — отрезала Раиса Петровна. — Она всегда была себе на уме. Сейчас главное — обезопасить тебя. Квартира должна быть на тебе. Или хотя бы не на ней.
— Это сложно… — он понизил голос. — Она же купила её до брака.
— Значит, надо думать, — жёстко сказала мать. — Она тебе верит. Скажешь, что так спокойнее. Для будущего. Для семьи. Она женщина впечатлительная, поверит.
Виктория стояла, не двигаясь. В этот момент в ней что-то сдвинулось, как сдвигается мебель в пустой комнате — без шума, но окончательно.
Она вышла из-за дерева и подошла к лавочке.
— Добрый день, — сказала она.
Раиса Петровна вздрогнула, Андрей вскочил.
— Вика… ты… — он осёкся, не зная, куда деть руки.
— Я всё услышала, — спокойно сказала Виктория. — Можете не продолжать.
— Ты неправильно поняла, — мгновенно засуетилась свекровь. — Мы просто говорили о вашем будущем.
— О моём будущем вы говорите без меня, — уточнила Виктория. — Очень показательно.
Она посмотрела на Андрея. Он молчал.
— Знаешь, — сказала она тихо, — самое смешное, что я и не собиралась рисковать квартирой. У меня есть другие деньги. Но теперь это уже не имеет значения.
— Вика, давай дома… — начал он.
— Нет, — перебила она. — Дома больше не будет.
Она развернулась и пошла к машине. Сердце билось ровно, без истерики. Только одна мысль стучала в голове: ты всё поняла вовремя.
Когда она села за руль и посмотрела в зеркало, Андрей всё ещё стоял у лавочки, а Раиса Петровна что-то быстро говорила ему, хватая за рукав. Виктория завела двигатель и поехала, не оглядываясь.
Она не вернулась в тот вечер. И на следующий день — тоже.
Первую ночь Виктория провела у подруги — на раскладном диване, среди чужих пледов и запаха стирального порошка. Лежала с открытыми глазами и думала не об Андрее и даже не о том разговоре во дворе. Она думала о себе — странно, трезво, почти деловито. О том, сколько лет она жила, постоянно оглядываясь: не слишком ли громко, не слишком ли резко, не заденет ли. И как легко всё это оборвалось.
Утром Андрей позвонил. Она посмотрела на экран, перевернула телефон лицом вниз. Потом пришло сообщение. Потом ещё одно. Потом длинное — с обидами, с упрёками, с обязательным «мама просто хотела как лучше». Она не ответила ни на одно.
Через три дня он явился к подруге. Стоял в прихожей, мял в руках ключи, которые когда-то были общими.
— Ты ведёшь себя как чужая, — сказал он, не глядя на неё. — Мы даже не поговорили нормально.
— Мы поговорили, — ответила Виктория. — Просто ты не услышал.
— Ты всё решила за нас двоих.
— Нет, Андрей. Я наконец перестала решать за тебя. Ты сам выбрал — тогда, на лавочке.
Он хотел что-то возразить, но слова не сложились. Она видела: он пришёл не за ней, а за привычным порядком. За тем, чтобы всё снова стало «как было». А «как было» больше не существовало.
Она подала на развод без скандалов и истерик. Бумаги, подписи, короткие официальные фразы. Он попытался тянуть время, потом — говорить про «вложения», но всё это было вяло, без настоящей борьбы. Раиса Петровна звонила, сначала возмущённо, потом жалобно, потом сдержанно-холодно. Виктория не брала трубку.
Когда Андрей забрал вещи, квартира показалась ей неожиданно просторной. Она открыла окна, долго мыла полы, выбрасывала старые мелочи — чужие кружки, его рубашки, ненужные провода. Не из злости. Из необходимости освободить место.
Деньги от родителей пришли вовремя. Без лишних слов, без драм. Отец просто сказал: «Ты умеешь работать. Остальное — приложится». И это было самым точным определением её жизни на тот момент.
Салон она открывала тяжело. Бумаги, ремонт, бесконечные звонки. Она уставала так, что по вечерам не чувствовала ног. Но это была усталость другого качества — честная. Не разъедающая, а собирающая.
Были срывы. Была паника, когда мастер не вышел на смену, а запись была полная. Были разговоры с арендодателем, от которых хотелось хлопнуть дверью. Были ночи, когда она сидела на полу в пустом зале и считала: сколько ещё можно продержаться.
Но салон выстоял. Медленно, без триумфа. Сначала пошли знакомые. Потом — рекомендации. Потом — те самые клиенты, которые приходят не «подешевле», а «потому что здесь нормально».
Через год она уже не стояла за стойкой сама. Через полтора — открыла второй. Через два — перестала считать каждый день.
И именно тогда, в холодный ноябрьский вечер, когда город снова был серым и плотным, как мокрая вата, она увидела Раису Петровну.
Та стояла у стойки администратора, неуверенная, маленькая, будто сжалась. Сумка — старая, пальто — потёртое. Она оглядывалась, как человек, случайно попавший не по адресу.
— Виктория… — сказала она, когда узнала. — Я не знала, что это ты.
— Теперь знаете, — спокойно ответила Виктория.
Они прошли по залу. Раиса Петровна молчала, иногда кивала, будто что-то отмечала про себя. В её взгляде было всё сразу: удивление, растерянность, сожаление и — главное — запоздалое понимание.
— Я была не права, — сказала она наконец. — Тогда… я испугалась. За сына. За себя.
— Я знаю, — ответила Виктория.
— Он… — свекровь замялась. — Он так и не устроился толком. Всё ищет.
Виктория кивнула. Внутри не шевельнулось ничего.
— Это его путь, — сказала она. — Как и мой — мой.
Они попрощались вежливо, без тепла и без вражды. Раиса Петровна ушла, растворилась в стеклянных дверях, оставив после себя лёгкое чувство завершённости.
Виктория вернулась в кабинет, села за стол, открыла ноутбук. На экране мигало новое письмо — предложение о партнёрстве. Она прочла его внимательно, без спешки.
За окном зажигались огни. Город жил своей жизнью — шумной, равнодушной, настоящей. И Виктория вдруг ясно почувствовала: всё, что было с ней раньше, — не ошибка. Это был путь. Но теперь он закончился.
Она закрыла ноутбук, встала, подошла к окну. И впервые за долгое время подумала не о том, что надо доказать, а о том, что хочется дальше.
И этого оказалось достаточно.
Конец.